zinin123@mail.ru

 С.И. Зинин

ПОЭТ А.В. ШИРЯЕВЕЦ

 В истории русской поэзии первой четверти ХХ века  поэт А.В.Ширяевец  (1887  -  1924)  был самобытной и незаурядной творческой личностью, его талант был ярок и  многогранен.  Он писал стихи,  песни, поэмы, прозу, драматургию, произведения для детей  и  литературно-критические статьи.  «Поэт милостью божьей» «волжский гусляр», «певец волжского раздолья», «волжский соловей» - так называли Александра Ширяевца его современники. «Баюном Жигулей и Волги» нарек его, своего любимого друга, Сергей Есенин.
 В творческой биографии А.В.Ширяевца важное место занимает  Туркестан, где он прожил с 1905 года 17 лет. Знакомство с особенностями  быта и культуры  Туркестанского края, участие в культурно-общественной жизни  нашло достойное отражение в его поэтическом творчестве, поэтому   его     по праву можно  считать  поэтом российским и туркестанским. 
Биография  А.В.Ширяевца еще  не написана.  В данном  документально-историческом очерке  предпринята попытка как можно полнее раскрыть  его жизненный путь.  Использованы воспоминания современников,  исследования творческой биографии поэта, архивные материалы  и малоизвестные публикации.
Книга рассчитана на широкий круг читателей.
 
Детство.
Село  Ширяево  раскинулось  на  берегу  Волги.  Место  красивое,  запоминающееся.    Дома  построены  у    расширяющегося  устья    Ширяевского  оврага,  который  извилистой  лентой    тянется  на  территории  Самарской  Луки.  Здесь  можно  встретить    скалы  и  каменистые  степи,  родники    и    поляны,  березовые  и  сосновые  леса.  По  обеим  сторонам    оврага  (буерака)    к  Волге  спускаются    две  горы:  Попова  и  Монастырская.  Склоны  гор  заросли  лесом.  С  их  вершин    хорошо  просматривается    широкая  долина  «междугорья»  с  поселком.    И  открывается    во  всем  величии    речная  гладь  Волги.     
В  междугорье  залегло    -
В  Жигулях  наше  село.
Рядом  Волга…  Плещет,  льнет,
Про  бывалое  поет…
Исторические  документы  свидетельствуют,  что    первые  поселенцы  прибыли  сюда  в  середине  ХУП  века,  а  первая  деревня,  заселенная  крепостными  крестьянами,  называлась    Ширяев  Буерак.  Для    сельского  хозяйства    место  было    неудобным,  земледелию  мешали  овраги  и  горы.  В  основном  трудились    в  каменоломнях,  добывая    для  вывоза    бутовый  камень  и  высококачественный  известняк,    и  на    заводах  по  производству    извести  и  алебастра.    Ранней  весной  на  Волге    выстраивались  многочисленные  баржи,  на  которые  грузили  и  отправляли    на  продажу  добытое  сырье. 
           Мария Ермолаевна, в девичестве Семенова, мать будущего поэта, родилась в дворовой семье небогатого помещика. Жили в небольшом уездном городке Сенгилей  Симбирской губернии, расположенном  на правом берегу Волги, в красивой местности, среди гор. После отмены крепостного права все   крестьяне  были отпущены на волю, но так как жить было не на что, им   пришлось служить у того же благодетеля за небольшую плату.  В семье Семеновых  было четверо детей. Один из сыновей, Анисим, умер в раннем возрасте,  второй, Федор Ермолаевич,  освоил профессию кузнеца.  Младшая дочь, Евдокия,  переехала жить в город Кузнецк, а потом, после смерти  родителей, уехала искать счастья  в далекий Ташкент.
Мария  Ермолаевна  поступила в горничные сначала к купцу Смирнову (при мельнице). Познакомилась с Василием Абрамовым,  приехавшим из Тамбова на службу в качестве полевого приказчика. Вскоре повенчались в селе  Дворянская  Терешка.
 В поисках работы  молодожены переехали в Ширяево-Буерак.  Во  второй  половине    Х1Х    века    в селе     насчитывалось  до  200  дворов.   Некоторые   состоятельные     семьи     приписывали  себя  к  мещанскому  сословию,    поступали   на  службу,   заводили    собственное  дело.    К  таким    относилась  и  приехавшая    семья  Абрамовых,   снимавшая    часть  дома    у  Екатерины  Ионовой.
  В  1887  г.    в  семье  Абрамовых  родился    сын,  которого  нарекли  Александром.  Он  был  долгожданным  ребенком,  так  как    старшие  дети  в  семье  Абрамовых    сын    Петр  и    дочь    Александра    умерли  до  его  рождения. 
Василий    Иванович  Абрамов  был  родом  из  Тамбовской  губернии.  Выделялся    хорошей    физической  выправкой,  в  драках  умел  постоять  за  себя.    Стать  и  силу  унаследовал    от    своего    отца,  тамбовского  крепостного  крестьянина    Ивана  Абрамовича  Конина,  также    наделенного  недюжинной  силой.  Дед  А.В.Ширяевца  любил  личную  свободу,    не  торопился  обзаводиться  семьей  и    женился  в  сорок  пять  лет.    По  наследству    передал    сыну    свой    буйный  нрав  и  любовь  к  разгульной  жизни. 
Василий  Иванович    Абрамов    самоучкой    научился    читать  и  писать,  что    давало  ему  определенное  преимущество   при    выборе  профессиональной    деятельности.    Работал   приказчиком  на  полевых  работах,  служил  на  известковом  заводе, одно время торговал вином.   Выделялся  среди  сельчан  общительным  характером.    Самостоятельно  научился  играть  на  гармони.  Был  желанным  гостем    на    свадебных    застольях    и    различных      торжествах.  
«Отец  был  очень  добрый  человек,  -  вспоминал    А.Ширяевец,  -  во  хмелю  буйствовал,  потом  плакал  и  просил  у  нас  с  матерью  прощения.  Любил  играть  на  гармонике  какой-то  грустный  мотив,  который  у  меня  в  памяти  до  сих  пор.  Этот  мотив,  по-видимому,  действовал  на  него  самым  угнетающим  образом,    -  на  глазах  у  него  появлялись  слезы,  и  он  начинал  рассказывать  о  своей  родине  в  молодости  (он  родился  в  Тамбове)» 
    Мария  Ермолаевна,    была  неграмотной,  но    знала  много  старинных    русских    песен  и  часто  исполняла   их  сыну.  Голос  у  матери  был  приятный,  успокаивающий. Позже   А.Ширяевец    вспоминал   эти    счастливые    дни    своего  детства:   
Хрустальные,  сверкающие  дни…
…В  кроватку  юркну,  словно  суслик…
А  мамин  голос  надо  мной  звенит,
Что  золотые  самогуды-гусли. 
Таким  я  был    -    веселым  и  простым,
И  часто  к  солнцу  ездил  в  гости… 
              Александр  часто    убегал    к  заводскому  сторожу      Максимычу,  который  учил  его  рыбалке,  рассказывал  различные  байки,    сказки,  легенды,  связанные  с  Волгой  и  Жигулями.    Нередко    Саша    уходил    к  причалу    и    с  интересом  наблюдал,  как  загружались  известняком  баржи.  Во  время  кратких  перерывов    подходил  к  отдыхающим  рабочим    поближе.    Его  примечали,    душевно  расспрашивали,  угощали.    «Когда  отец  служил  на  заводе,  -  писал  А.Ширяевец  в  «Автобиографии»,  -  работавшие  там  и  на  баржах,  «бывшие  люди»  баловали  меня,  сажали  на  колени,  угощали  сластями,  пели  песни…»    Эту    доброе  отношение  надолго запомнилось мальчику и нашло отражение     в    стихотворении    Бурлаки
Бывало  бегаю  по  ласковому  лугу  ,
Глядь  на  коленки  взят  стальной  рукой! 
-  Ну,  что  ж!    Торчу  без  всякого  испуга, 
Ведь  каждый  друг  был  мне,  и  друг  какой?!
То  сказку  скажут,  то  споют  мне  что-то! 
Начнут    грузить    -    кипит  в  руках  работа!
Но  отчего  у  всех  грустны  глаза? 
. Неожиданно     отец    поссорился    с  владельцем  завода,    рассчитался    и    поступил  в  лесные  объездчики.    Абрамовы  переехали  жить    в    избу,  расположенную  в    лесной  глуши.    У    Александра    друзей  его  возраста    рядом  не  оказалось.  Шестилетний  мальчик,  предоставленный  самому  себе,  целыми  днями  бегал  вдоль  берега  реки    по  лесу,  прислушиваясь  к  шуму  сосен,  к  пению  птиц  и  крикам  животных.    Он    еще  не  мог  осознанно    понять  окружавшую    его  природную    красоту,  но    ему  хотелось  с  этой  природой    постоянно  общаться.  В  лесу    выделял    запоминающиеся  деревья,  иногда  вел  с  ними  беседы,    как  с  живыми  существами.    Особенно  ему  приглянулась    одна  большая    береза,  которая    выделялась    чудесно-белой  корой.    Именно    в  эти  дни   неожиданного   одиночества  и  начал    слагаться    будущий  поэт. 
В  1893  г.    Абрамовы  переезжают  на  жительство    в  село  Бинарадку  Симбирской  губернии.  Глава  семьи  устроился  на  службу  на  местный    известковый    завод.    В  селе  проживало  в основном   мордовское  население.  Александр  с  любопытством  рассматривал  необычные  наряды  мордовских  женщин,  любил  слушать  на  непонятном  ему  языке    народные  песни.  Однажды  оказался  свидетелем участия  сельского   населения  в    языческом  празднике.   Из  окна  избы  он  наблюдал,  как    вдали  за  речкой,  у  священного  дерева,   зажгли   большой  костер,  возле  которого  веселились    нарядно  одетые    люди.  Александру    объяснили,  что    хотя    мордва    и  приняла  христианство,  но  продолжала    по  традиции  поклоняться  своим  древним  божествам.    Они  были  двубожниками,    отдавали  почести,    как  православному  Христу,  так  и  языческому    Кереметю.  В цикле стихов «Поминальник» он об этом расскажет в стихотворении   Старая  Бинарадка (1894  –  1897  гг.)
Село  мордовское…  Объездчиком  лесным
Отец  был  там.  Сначала  на  «бекете»
Мы  к  лесу  жались    -    подружились  с  ним,
И  до  сих  пор  одна  береза  светит
Корой  чудесно-белой  в  сумрак  дней…
С  «бекета»  переехали  в  село  мы    -
Вот  это  самое…  Становится  ясней
В  душе,  когда  летит  она  к  огню    былому…
…Трубой  иерихонской  голоса
Мордовских  девок    разливались  веще…
Их  дикая  и  ражая  краса
Поди  и  ныне  брагой  древней  хлещет…
Мордва    -    двубожники…  Христос  и  Кереметь
В  лесных  сердцах  на  разный  голос  пели,
И  долго  –  долго  так  еще  им  петь…
          В  Старой  Бинарадке   Александр   начал      учиться  в  сельской      церковно-приходской    школе.  Учеба  ему нравилось. В это же время  пробует  писать  стихи.    «Писать  стихи  начал  еще  в  Бинарадке,  когда  мне  было  лет  9  –  10,  -  вспоминал  он,  -    Это  были  вирши  без  всякого  смысла,  Помню,  таких  стихов  у  меня  составилась    целая  маленькая  тетрадочка.  Потом  она  куда-то  затерялась». 
 
Школьные  годы.
В    1897  г.   Абрамовы  возвращается   в  село  Ширяево  Буерак.    Василий  Иванович    открывает    свое    небольшое    дело:    начал  торговать  камнем.  Дела  у  него  шли  неплохо,  Абрамовых  стали  относить  к    «деревенской  аристократии». 
Александр  продолжил  учебу  в  сельской    церковно-приходской    школе.    Пристрастился  к  чтению,  но    книг  в    селе    было  мало.  Перечитывал  и  заучивал  наизусть    тексты    сказок  о  Бове-королевиче,  о  Еруслане  Лазаревиче,    которые   покупали   у  приходивших    в  село  торговцев  -  лубочников. Иногда  отец  выписывал    журналы  Родина    или  Нива… 
   Первым  прочитанным  поэтом  был  Кольцов,  потом  Лермонтов.   Продолжал  и сам    писать    стихи,  но,  по  его  воспоминаниям,  «сочувствия  не  встречал».
Занятия  в  школе  не  доставляли  детям  радости.  Десятилетний  Александр,  как  и  другие  ученики,    больше  думал  о  Волге,  о  проплывающих  пароходах  и  баржах,  чем  о  школьных  предметах.    Учащиеся  по  гудкам  могли    безошибочно    назвать  имя    проплывающего  или  причалившего    речного    судна,    на    эту  тему    на  уроках    между    собой    спорили.    За  непослушание  в  школе  наказывали,  да  и    дома    не  прощали    отлынивания     от  учебы. Эти    наказания    Александр  запомнил  надолго,  даже    посвятил    им    стихи 
Лупил  весьма  солидною  линейкой    - 
Учитель    нас,  а  дома    -    за  власы
Тянули  к  небу…    -    извивались  змейкой, 
Но    вновь  в  малину  красили  носы 
 Особенно учащиеся    не  любили  за  жестокое  обращение      учителя    Виноградова.  Был    он    молод,    любил  поухаживать  за  местными  девушками,    вызывая    раннюю    ревность  у    подростков.    В    1920    г.    в  далекой  Бухаре    поэт    вспомнит    его    недобрым  словом:   
Учитель  Виноградов    -    извините,
Не  помню  имени  и  отчества!    -    Да  что  ж! 
Ведь  с  Вами  у  меня  навеки  нити
Воспоминаний.  Рожей  были  свеж.   
Вы  волочились  за…  за    Пелагеей…
И,    кажется,  она…  за  Вами…  Да!
-    Как  я  завидовал,  от  злости  холодея!
Как  заклинал,  чтоб  смыла  Вас  вода!   
Ученикам    объясняли    возникновение  и  дальнейшее    развитие     окружающего  мира на основе   канонических  библейских    истин,  не  допуская  проникновения  в  их  формирующиеся  души  крамольных    идей.    Александр  никогда эти истины не оспаривал, но    уже  в    годы  ученичества    на    окружающую  природу  смотрел  со  своей,  поэтизированной,    колокольни:   
Не  все  ль  равно:  от  обезьяны,  кошки,
Мы  вынырнули  в  сей  прекрасный  мир.
Поет  заря  и  пляшет  у  окошка! 
А  вот  и  взмахи  солнца  алых  крыл.
Вот  девушка  с  глазами    -    бирюзою,
И  с  голосом    старинных  скрипок.  Где  ж
Здесь  обезьяна?    Я  свою  построю
Теорью:    мы  от  солнца.    –  Вот  уж.   
На    экзаменах    ученики  не  блистали  знаниями,    часто   путали   даты  и    имена  религиозных и светских   личностей,  не  помнили   многие    библейские  истории.  Порой  не  могли  решить  элементарные    задачки  на  сообразительность.  За  неверный  ответ    следовал  грубый  оскорбительный  окрик  учителя.  А.Ширяевец  запомнил  одну  из  таких  задачек,  опустив    в  тексте    только  ругательное  слово  экзаменатора:   
-  Что  тяжелей:  железа  пуд  иль  пуха?.. 
-  Ну  и  простак!  Забью  я    -    берегись!
   С    нахальной  рожей    -    гаркнул,  что  есть  духу: 
-  Железа!    -    …    Садись 
Церковно-приходскую  школу    Александр   окончил  2 декабря1998 г., а  12 февраля   1899  г. ему вручили   похвальный лист,  который   дома    родители    повесили    на  видном    месте,  чтобы  каждый  гость  мог  оценить  успехи  сына.    Содержание  похвального  листа  зачитывалось  много  раз. Успех  сына    отец    с  друзьями    шумно    отпраздновал и перед  хмельными    гостями  любил    поговорить    о  будущей  карьере    сына.  Кратко  об  этом  поэт рассказал    в    стихотворении    Похвальный  лист: 
«Похвальный  лист»,  свидетельство  с  печатью…
-  Орленок!  Чай  не  хуже  мы  других!
Пропиханы  научной  благодатью,    - 
Хоть  в  «аблакаты»!  С  этих  самых  книг
Мозги  чуть  не  засохли!  В  круг  игральный
Жарь  без  помех!  Антипка,  замолчать!
Чего  ты  смыслишь!  Видишь  «Лист  похвальный»,
Протоерея  подпись  и  печать.   
 Отец  хотел,  чтобы  сын    продолжил    его  дело,   позволяющего  жить    в  достатке.    «Отец  готовил  меня  к  той  же  деятельности,  -  писал    А.Ширяевец,  -    заставлял  следить  за  ходом  дела,  но  я  всячески  уклонялся,  за  что  получал  трепку».
Был  пойман  я  на  месте  преступленья.
На  лодке  плыл,  пошаливал.  Отец:
«Сойди!»    Схожу.  Отцовское  внушенье    - 
Пылают  уши,  что  огонь-пунец…
-Один  ведь  сын!  Смотри    -    избаловался!
А  вдруг  потонешь!  Дальше  от  реки!..
Но  все  же  часто  я  за  весла  брался,
Вот  потому  и  уши  велики. 
Любовь  к  чтению  не  ослабла    после  окончания  школы.  Александр,    интересуясь    поэзией,    записывал  и   затем    заучивал    любимые    стихотворения.    В  толстую    тетрадь  в  клеенчатом  переплете    он  аккуратно  переписывал  стихи .Жуковского,    Лермонтова,    Козлова,  Плещеева  и  других  поэтов.  На  титульном  листе  написал:  «Первая  моя  тетрадь  для  стихов».  В  дальнейшем  таких  тетрадей  будет  у  него  несколько. 
В  отроческом  возрасте     пережил   чувство  первой  любви.  По  своей  натуре  Александр  был  влюбчив,  но  не  всегда    его  увлечение  было  взаимным.    Больше  всех  ему  нравилась  Евдокия  Шляхова,    которая    училась  с  ним    в  школе.  С  ней  вместе  убегали  с  уроков  кататься  на  лодке,  лазили  по  местным  горам,  ходили  в  лес.  Дуня    пела  в  церковном  хоре.    Чтобы  продлить    время    общения    с  девушкой,  пришлось  и    Александру    стать  солистом хора.  Первая  любовь  запала  в  душу.    О  своих  любимых    он  всегда  вспоминал  с  душевной  теплотой.  Первой любви посвятил стихотворение:
Дунька  Шляхова
Она  на  клиросе  по  воскресеньям  пела,
Полынь  ученья  вместе  с  ней  я  ел…
В  глазах  ее    -    отрава  зеленела…
Ну…  ну…  и  я  на  клиросе  запел.
Придет  весной  в  малиновой  обнове, 
И  тяжко  мне  седую  вязь  плести…
-  Господь,  господь!    Тебя  я  славославил    - 
Ведь  из-за  Дуньки  Шляховой!  Прости!   
 
Ташкентский    друг    поэта    И.Шпак    вспоминал,  что  Александр  Ширяевец    «в  юношестве  и  почти  до  32-летнего  возраста    -    это  был  вечно  влюбленный.  Каждая  весна  приносила  ему  новую  чистую  любовь».  Тем  не  менее,  до  конца  своей  жизни  А.Ширяевец  оставался  холостяком.
 
Отрочество.
В  1900  г.    семью  Абрамовых  постигло  горе.  Отец стал побаливать, но  продолжал в поисках заработка  часто выезжать в другие города.  В.И.Абрамов писал жене  и сыну из Саратова: «Милая и дорогая Мария Ермолаевна и дорогой мой сыночек Саня. кланяюсь вам обоим с матерью,  целую  обоих Вас несчетно раз заочно, желаю быть здоровым.  Про себя скажу, что я не очень здоров со мною опять открылось ревматизм, который был раньше, так что я чуть хожу, больше сижу (…) ходил к доктору в Саратове. Он говорит, что не надо пить вино и пива». Ранней весной    поехал  по  служебным  делам  в  Самару.  25  мая  возвращался  домой  на  пароходе  «Витязь». На палубе умер от   неожиданного  сердечного  приступа. Памяти отца  А.Ширяевец посвятит несколько своих стихотворений.  В одном  из них рассказывается  об этом трагическом  дне:   
                                                    Розовый  билет    (Памяти  отца):   
Оттиснуто  на  розовом  билете
«Май  25»    -    девятисотый  год.
И  «Витязь»    -    с  ним  в  пути  кончину  встретил,
Твой  вздох  последний  принял  пароход. 
И  кум    -    мордвин  Келасев    -    на  колени
Ему  сложил  ты  голову  свою,
Чтоб  отдохнуть,  но  Господа  веленьем
Уснул  навек…  Слыхал  ли,  что  поют
Май,  Жигули  и  Волга  –  величава?
В  прощальную  минуту  вспомнил, 
Что  дома  ждут  тебя  с  гостинцем  к  чаю,
Лентяя  сына,  тихую  жену? 
Бегут  года.  Все  двое  мы  на  свете.
Все  видим  с  мертвым  телом  пароход,
И  лишь  прочту  на  розовом  билете
«Май    -    25»    -    душа  замрет,  завоет,
Зовет  тебя     
В  1901  г.   Александр  с  матерью  уезжают из   Ширяево-Буерака.  «Погоревали,  погоревали  и,  «ликвидировав»    свое  дело,    переехали  в  Самару,  -  писал в «Автобиографии»  А.Ширяевец,  -    Начал  учиться  в  городском  училище,  но  средств  не  было  и  пришлось  уйти  из  2-го  класса.  Страшно  бедствовал,  распродавая  последний  скарб.  И  если  я  не  умер  с  голоду    -    только  благодаря  матери,  которая  частенько  сидела  сама  впроголодь,  лишь  бы  сытнее  накормить  меня». 
Мать и сына не обошла стороной   полунищенская  жизнь  в  городе.    Сняли    жалкую    лачугу  за  3  рубля  в  месяц.  Мать  устроилась  чернорабочей.  Заработанных  денег  едва  хватало  на  скудное  житье. 
С  1902  г.  начинается  трудовая    биография  Александра  Абрамова.  Не  закончив    городского  училища,  он  вынужден был устроиться     чернорабочим  на  бумаго-красильную     фабрику.  Платили  мало.    Получал  сначала  10,  потом  15  рублей  в  месяц.  Приходилось      по  12  часов  в  сутки  месить  лопатой  на  фабрике    грязное  месиво.  Но  рядом  жили  такие  же  обездоленные  бедняки.    В  юношеском  стихотворении Фабричная  Александр  рассказывал:  
Тяжела  работа
По  углам  чужим. 
Извела    забота,
Съел  фабричный  дым. 
В  духоте  да  пыли
Под  свистки  –  гудки
Уходили    -    плыли
Серые  деньки. 
Закипает  злоба,
Жжет  больную  грудь: 
Знаю,  что  до  гроб
Буду  спину  гнуть. 
Урывками      выкраивал    время  для  чтения  книг.  Любил  перечитывать    произведения    Пушкина  и  Кольцова.    Продолжал    писать    стихи  о природе. 24 июня1901 г.  сочинил стихотворение Ночь:
  Ночь темна на дворе.
  Вьюга стонет, шумит.
  В закоптелой трубе
  Ветер воет, гудит. ..     
 
,  но  их  поэтическая  тональность  изменилась.  Если  раньше    стремился    воспеть  окружающую  природу,  то  теперь  стали  преобладать    социальные  мотивы.    Невеселая     жизнь  обездоленных     отражена        в  стихотворении  Нищие: 
Метелица  вьет  и  злится,
И  ветер  со  свистом  ревет,
По  улице  оборванный  нищий,
Шатаясь,  с  сынишкой  идет.
Одет  он  в  худые    лаптишки,
Дырявый    кафтан    на  плечах…
Пытается  написать  поэму  «Ермак»,  в  которой  хотел   раскрыть, по его убеждению,      авантюрную    жизнь  покорителей  Сибири.  Александр не утруждал себя  изучением подлинной истории завоевания Сибири, опирался на бытовавшие легенды и сказки, поэтому    свободно  обращался  с    известными        историческими   фактами.  О  задуманной  юным поэтом     поэме    можно  судить  по    составленному   им     тезисному    плану:  «Содержание:    Шайка  разбойников.  Ермак.    Ермак  принимает  Кольцо  и  его  товарищей.  Рассказ  Кольцо    о  своей  жизни.  Встреча  в  лесу  с  бывшею  служанкою  отца.  Рассказ  Ермака.    Ермак  и  Кольцо  думают  идти  в  Сибирь». 
Через  9  месяцев  изнурительной  работы    на  фабрике  Александр    уволился.  Ему    удалось, используя старые связи отца,     устроиться    работать   писарем.    Пришлось  сменить    место  жительства.  Но  проработал  на  новом  месте    недолго.  Канцелярская работа его не привлекала.   «В  1903  году  поступил  писцом  в  канцелярию  казенного  лесничего  в    г.  Ставрополь-Самарский,  -  писал  А.Ширяевец  в    «Автобиографии».  - В  сравнении  с  фабрикой  это  был  настоящий  рай.  Прослужил  там  немногим  более  года.  Так  как  склонности  углубляться  в  мудрость  канцелярщины  я  не  чувствовал  и  любил  больше,  мечтая,  созерцать  Волгу  и  живописные  Жигулевские  горы    -    мне  было  предложено  искать  другое  место». 
Пришлось    снова    вернуться    в  Самару.    Долго  искал  подходящую  работу.  Пробовал  устроиться    продавцом    в  табачный  магазин,  обращался    в  городскую    фотографию,    ходил    на  склад  сельскохозяйственных  машин,    хотел  стать    рабочим  на  железной    дороге,  но  везде  ему  отказывали,    так  как    свободных  рабочих  мест    не  было.     
Несмотря  на  неустроенность,  Александр  продолжал    писать  стихи,    иногда      рассказы.  Пытается   опубликовать  свои  творения    в  местной  газете.  В  1904  г.     «написал    «одним  махом»    два  рассказа  и  понес  их  в  газету    «Самарский  курьер»,-  вспоминал   А.Ширяевец.    -    Один    забраковали,  другой  приняли.  Но  увидеть  в  печати  мне  не  пришлось:  не  пропустила  предварительная  цензура.  Так,  по  крайней  мере,  объяснил  редактор.  В  другую  газету  понес    стихи.  Похвалили,  но  советовали  лучше  заняться  прозой,  так  как  стихи  теперь  никто  не  читает.    «Выступил»  в  печати  заметкой  о  похищенном  у  соседей  самоваре…  Рад  был  и  такому  выступлению».
Не  найдя  поддержки  в  местной  печати,  решил     искать  счастья  в  столичных  журналах.    Послал  два  стихотворения  в  «Журнал  для  всех».  Получил  ободряющее    письмо:  «Милостивый  государь  Абрамов,  хотя  Ваши  стихотворения  не  могут  быть  еще  напечатаны,  но  редакция  нашла,  что  написаны  они  очень  недурно,  и  просят  Вас  присылать  еще,  Бог  даст,  выдадутся  и  годные  для  напечатания.  С  уважением,  за  секретаря  редакции  Ек.    Струковская». 
Конечно,  отказы  в  публикации  стихов    не  доставляли    радости,  но  получаемые    отзывы    подпитывали    поэтические  порывы    Александра.   
Городская  жизнь    его  тяготила.    Ему    не  нравилась    толчея  на  улицах,    смрад  возле  фабрик,  орущие    пьяницы    у  многочисленных  кабаков.    Тоска   о  естественной    природе,    о  душевной  свободе,  о    мире  сказок  и  народных  песен    отразилась      в    стихотворении  В  городе
В  душном  городе  нищ  я  и  жалок,
И  с  кручиной  мне  сладить  невмочь..
Снятся  песни  и  пляски  русалок,
В  колдовскую  июльскую  ночь. 
Сам  не  свой  я!  Мерещится,  снится,
Как  аукает  леший  в  бору, 
И,  огниста,  взлетает  Жар-Птица,
И  разбойничий  клад  на  яру… 
Душно  мне,  и  зачахну  я  скоро…
Не  заглянет  сюда  лесовик… 
Убежать  бы  к  родному  простору
На  зазывный  русалочий  крик!
Революционные    события    1905  г.,  прокатившиеся  по  стране,    не  обошли  стороной  Александра.    Он    не  стал    активным  борцом,  но  и  не  был    равнодушным    созерцателем.    Вместе  с  рабочими  ходил  с  манифестациями,  разбрасывал  прокламации  о  свержении  самодержавия.  Позже     вспоминал    об  этом  времени: 
И  я  влил  каплю  в  алую  волну,
Пора  была  весенняя,  хмельная…
-  Раскинул  «прокламаций»  не  одну,
Радея  о  тебе,  страна  родная. 
Казацкая  нагайка  полосу
Мне  тоже  не  единожды  врезала…
-  О,  родина,  когда  же  будет  суд,
Прости,  что  для  тебя  я  сделал  мало. 
Возможно,  что  за  участие  в  революционных  событиях    Александр  был  уволен  с  работы.    Вновь пришлось окунуться  в   безденежье,  голод  и  неизвестное   будущее.  25 июля1905 г. было  написано стихотворение  Матери
                        Нас с тобой нужда разъединила,
                        Злобная, голодная нужда,
                        Ты свои уж растеряла силы
                        По пути тяжелого труда,
                        И с тоской, волнуясь и не веря,
                        Смотришь в даль, загадочную даль;
                        С каждым днем обида и потеря,
                        С каждым днем сильней гнетет печаль.
                        Молод я, но та же ждет дорога,
                        Ты прошла, мой темный путь далек...
                        О блесни ж, заветный огонек,
                        Слишком было выстрадано много!..
   На семейном совете, после  длительного  обсуждения и   обдумывания,    решили    в  поисках  лучшей  доли    уехать  из    Самары.   
.
Переезд  в  Ташкент
Разговоры  о  Ташкенте  в  семье  Абрамовых  велись  давно.  Еще  при  жизни    отца    приходили  из Ташкента  письма    от  Евдокии,  сестры  Марии  Ермолаевны.  Дуняша    писала  сестре  о  жарком  климате,  о    восточных  сладостях,  о  недорогой  жизни.    Звала постоянно   к  себе.  Полностью  оплатить  переезд  семьи  сестры    не  могла,  но  всячески  обнадеживала.  30  сентября  1899  г.     писала:  «Маша,  если  я  выиграю  деньги,  возьму  вас  в  Ташкент».    Выиграть,  вероятно,  не  смогла,  но    небольшую  сумму  денег,    узнав  о  смерти  Василия  Ивановича,  выслала.    В  письме  7  мая  1902  г.  сообщала  сестре,  что  отправила    60  рублей  для  оплаты  проезда  в  Ташкент,   но    просила    обязательно  перед  отъездом    отслужить  молебен.  Деньги  были  получены,  но    они  тут  же  ушли    на  выплату  долгов,    поэтому    переезд    в  Ташкент  не  состоялся.
.  Письма    из  Ташкента    продолжали    приходить  в  Самару.  В    семье  Абрамовых  их   внимательно   перечитывали. Евдокия  Ермолаевна    писала,  что    работает    прислугой  у  богатого  чиновника,  «его  высокоблагородия  Захария  Александровича  Майпариони»,    сообщала,  что  такую  же  работу  поможет  найти  и  сестре.    Дуняша    в    кратких,  но  полных    соблазна  письмах,      напоминала,  что  в  Ташкенте     и  продукты    дешевле,  и  жизнь  посытнее,    а    народ  в  городе    добрый  и  нестроптивый, так что не раздумывайте, а   приезжайте.   Уговоры  подействовали.
В  начале  лета    1905  г.   было принято окончательное  решение  о переезде в  Туркестан.  С  трудом  перенесли  утомительную  многодневную  дорогу    из  Самары  в  Ташкент.  Казалось,  что  никогда  не  наступит  конец  этой    длительной    поездке  через  безлюдные  казахские  степи.  В  Ташкенте  их  встретила  сестра,  помогла  найти    жилье.    Поселились  на  улице  Шахрисябской  в  доме  Павлова,  №  3.   Комната    маленькая,  но  дешевая. 25 июля1905 г. Александр написал стихотворение  «Не пойте песен под моим окном…», указав внизу дату и место: Ташкент.
 Сестра  не  обманула:  на  центральном  городском  базаре    по  недорогой  цене  можно  было  купить  различные   восточные  овощи  и  фрукты, которые в Самаре им были не по карману.
   Мария  Ермолаевна     устроилась  и    начала  добывать на   хлеб    черной  работой. Александр написал стихотворение   Матери 
                        Нас с тобой нужда разъединила,
                        Злобная, голодная нужда,
                        Ты свои уж растеряла силы
                        По пути тяжелого труда,
                        И с тоской, волнуясь и не веря,
                        Смотришь в даль, загадочную даль;
                        С каждым днем обида и потеря,
                        С каждым днем сильней гнетет печаль.
                        Молод я, но та же ждет дорога,
                        Ты прошла, мой темный путь далек...
                        О блесни ж, заветный огонек,
                        Слишком было выстрадано много!..
Александр  с интересом   знакомился  с  городом.  Для  него    многое  было  в  диковинку,  особенно  деление  Ташкента  на  две  самостоятельные  части:    европейский    Новый  город   и  мусульманский    Старый    или  туземный  город,  которые  разграничивались городским   каналом   Анхор.  Юноша   бродил  вдоль  берега    канала,  всматриваясь  в    необычные  жилые  узбекские     постройки    на  другом  берегу.  Не  решался  пересечь  эту  границу,  так  как  без  знания  узбекского  языка  и    обычаев  боялся    попасть  впросак.
 В  европейской  части  Ташкента  ему  нравилось  ходить  по    пыльным    кривым    улицам.  Между  мостовой  и  тротуарами  в  небольших  арыках  протекала  чистая  вода,  которой  пользовались  горожане.    От  Соборной  площади  в  центре  города  в  сторону  Константиновского  парка  пролегала  Соборная  улица,   всегда   многолюдная,  особенно  в    праздничные  и  выходные  дни.    В  центре  парка  стоял  огражденный  массивными  железными  цепями    памятник  туркестанскому    генерал-губернатору  Кауфману.    От  центрального  сквера    радиально  расходились    несколько  прямых  улиц,    одной  из  которых  в  честь  100-летия  со  дня  рождения  было  присвоено    имя  Пушкина. 
  Александр   осматривал   высокие     стены     городской    Крепости,  посещал     городские    церкви,  останавливался     возле    двухэтажных  зданий    женской  и  мужской  гимназий,  толкался  на  городском  шумном  Воскресенском рынке,   читал  развешанные  афиши  о   представлениях в местном цирке.  Днем  летнее   солнце  припекало,  поэтому    приятнее    было  знакомиться  с  городом    вечерами,  когда  с заходом  солнца  жара     сменялась    небольшой  вечерней  прохладой.  В  центре  города    всегда  было  многолюдно.    Горожане    приходили    семьями,  обсуждали  новости,  сплетничали,  по  возможности  развлекали  друг  друга.  Здесь  назначали  встречи  гимназисты,  кадеты,  учащиеся  коммерческого  училища.  Ничего  азиатского.    Обычная  жизнь  провинциального  города  с  европейскими  традициями.  Порой  не  верилось,  что  город  и  горожане    в  действительности  находятся  в    окружении    иной  культуры  и  религии,  иного  языка  и  обычаев.   
Найти  приличную работу без профессиональной подготовки оказалось делом трудным. После  долгих  размышлений   и  советов  с  матерью    осенью  Александр    поступил   в  ташкентскую    почтово-телеграфную  школу.    Профессия  была  востребованной.    Подготавливали  монтеров,  монтажников,  операторов  телефонной  и  телеграфной  связи.    Срок  обучения    небольшой    -    всего  один  год.
Александр  после  окончания    училища    начал  работать  в  ведомстве  связи.  «В  1906  году  назначен    «чиновником»  не  имеющим  чина…»,-  писал  в  «Автобиографии».  Сразу  попал  в    полную  зависимость    от    сложившихся    годами  служебных  чиновничьих  отношений.
Об этом периоде   жизни  с  горьким  юмором  писал  в  стихотворение  20 число   из       цикла  «Почтово-телеграфные  мотивы»: 
Сдавили  циркуляры
Нас  так,  что  не  вздохни,
Жди  то  и  дело  кары
И  низко  шею  гни. 
Дежурим  дни  и  ночи
И  надрываем  грудь.
Сиди,  хоть  нет  уж  мочи,
Не  думай  отдохнуть.
За  труд  гроши  дают  нам
(Еще  непрочь  урвать!)
Об  уголке  уютном
Не  стоит  и  мечтать. 
В  квартирах  ветер  веет    - 
Эх,  не  для  нас  тепло!
Ну,  ничего    -    согреет
Двадцатое  число! 
Ну,  будет    -    ведь  негоже
О  многом  петь  в  наш  век,
А  я  чиновник  тоже 
И  бедный  человек. 
Споешь    -    потом  потужишь,
Плохи  будут  дела: 
Боюсь,  что  не  дослужишь
До  этого  числа…
Упоминаемое в тексте стихотворения  20-е  число    хорошо  было  знакомо    всем    служащим.  Все  ждали  этот  день:    20-го  каждого  месяца     выдавали   жалование.     
В    почтовом  ведомстве    царила    строгая,  чуть  ли  не  армейская    дисциплина  с  беспрекословным  подчинением    начальству.  На  службу    чиновники    ходили    в  установленной  приказом  одежде.  Всякое  нарушение  уставных  правил  каралось  дисциплинарными  взысканиями.  Свободолюбивый    Александр с трудом      выдерживал   такой  режим.  Начались  конфликты.  Александр  не  любил  лжи,    обмана,     открыто    высказывал    свое  мнение,    не  беспокоясь  за  возможные    последствия.  Начальство    не    любило    его  за  это,  подвергало  различным    административным    наказаниям.    Уволиться  с  работы  он     не  мог,  так как  за  обучение  в  училище    нужно    было    отрабатывать  установленный    длительный  срок. 
Забывал  Александр    о  всех  служебных  передрягах,    когда    писал    стихи.  Ташкент  как  восточный  город    не  вызывал  у  него  нового    поэтического    вдохновения.  По  крайней  мере,  в  первые  годы     он  не  посвятил  городу  и  его     достопримечательностям  ни  одной  строчки. 
Писал  не  только  дома,  но,    при  каждом удобном  случае,   и    на  службе.  Об этом можно судить по содержанию    стихотворения о  редких     минутах  поэтического  вдохновения:   
И  под  докучный  говор  Юза,
Уйтстона,  Морзе    дробный    стук 
Ко  мне  слетала  ты,  о  Муза,
Мой  старый  неизменный  друг…
И  утомленному  мне  пела,
Несла  с  собой  небесный  свет…
И  забывал  свое  я  дело,    - 
Был  не  чиновник,  а  поэт. 
Из  Ташкента  рассылал   свои  стихотворения    в  редакции  столичных  журналов  «Народная  жизнь»,  «Друг  народа»,    «Свободный  журнал»,  «Молодая  жизнь».     Получал  ответы,  в  которых  одобрительно  поддерживали его стремление писать стихи, но  не   выражали желания      напечатать  хотя  бы  одно     стихотворение.    Редактор    «Свободного  журнала»    Ал.  Вознесенский  сообщал:  «Милостивый  государь  Александр  Васильевич!  Из  Ваших  стихотворений  я  принял  бы  напечатать  «Гадание»    -    славное,  ароматное  стихотворение.  Советую  только  заменить  последнее  слово:  вместо  «замолчи»    -    «не  стучи».  Так  лучше.».
.    Александр  много  читает.    «Здесь,  в  Ташкенте,  как  и  ранее  в  Самаре,  -  вспоминал  П.П.Шпак,  -    он,  работая  на  телеграфе,  целыми  днями  и  ночами  просиживал  за  книгами.  И  каких  только  здесь  не  было  книг  наряду  с  русскими  и  иностранными  классиками,  словарем  Даля,  историей  культуры  Англии  Бокля,  Майн  Рид,  Купер  и  др.  (…)  В  те  дни  в  столицах  пели  Бальмонт,  А.Блок,  Вячеслав  Иванов,  Бунин,  молодой  Сергей  Городецкий  и  др.    Все,  что  выходило  из-под их   пера,  Ширяевец  на  свои  гроши  приобретал  и  запоем  читал.  Много  прекрасного  изучил  наизусть,  и  в  прогулках  любил  декламировать». 
 
«Чиновник»    -    не  имеющий  чина.
Александра  всегда  тяготила  суконная  жизнь  чиновника.    .На  службе    его   часто отправляли   работать  в  самые  отдаленные  места  Туркестана.    «Почтовое  начальство  не  любило  поэта  за  то,  что  он  пишет  и  поет  без  их  разрешения, - вспоминал П.Шпак. -   Надо  было  по  закону  испрашивать  разрешение  начальства  на  право  поместить  свои  произведения.  Он  не  шел  на  это  и  скрылся  под  псевдонимом  Ширяевца.  За  это  он  был  гоним.  Так,  из  Ташкента    его    угнали  в  Коканд,  потом  в  Кизиль-Арват  Закаспийский,  Асхабад,  Бухару  и  т.д.  Таким  образом,  в  течение  3  лет  он  кочевал  по  всему  Туркестану,  пока  не  свалился  в  Бухаре  от  тропической  малярии». 
Поездки  были  утомительными.  Железная  дорога    в  Туркестанском  крае   нередко   проходила  по  пустынным  необжитым    местам.    Особенно    неприглядное  впечатление  оставлял  многочасовой    проезд  по    Голодной  степи.    Не  всегда случайные   попутчики  оказывались  разговорчивыми   пассажирами.  Многие   из них   были  обременены  своими  заботами.    В  такие  минуты,  под  стук  колес,    Александр    размышлял   о  своей      неустроенной    жизни.    О его    душевном     состоянии  свидетельствует       стихотворение      В  поезде,    опубликованном     28  июня  1909  г.  в    «Туркестанском  курьере» 
Взгляд  последний  из  вагона
На  пестреющий  вокзал
Бросил  я,  и  с  тихим  стоном
Поезд  вдаль  меня  помчал. 
 
Мчится  мертвою  равниной,
Носит  ветер  пыль  песка,
И  с  мечтой  неуловимой
В  сердце  крадется  тоска. 
 
Словно    струны  –  паутины
Протянулись  по  пути… 
Отгадайте  мне  судьбину,
Как  мне  счастие  найти?.   
 
Слышу,  чую  стон  ответный:
«То,  что  ищешь,  то,    что  ждешь,
Словно  тайный  клад  заветный
Никогда  ты  не  найдешь…»
 
Затемнели  хмуро  дали,
Вспыхнул  заревом  закат,
Вьется  в  трауре  печали
Вспоминаний  жгучий  ад… 
 
«И  зачем  ты  спородила
Мать  родимая  меня, 
Лучше  темная  могила
Вместо  жизни  без  огня…»
 
Мчится  поезд…  Рельсы  змеи
К  неизвестному  ведут… 
Холодея  и  темнея
Ночи  призраки  плывут. 
Поездки  и  изнурительная  работа  в  различных  городах  Туркестана сказались  на здоровье   А.Ширяевца.   «Из  цветущего,  жизнерадостного  мальчика  Саши  в  Ташкент  вернулся  желтый,  изнуренный  юноша  Александр  Васильевич  Ширяевец, - писал  П.Шпак. -   Годы  скитания  не  прошли  даром,  стал  не  по  летам  грустен  и  замечтал  о  далеких  градах  и  весях.  «Пойдем  на  Валаам,  или  Соловки,  будем  Русью  бродячей,  будем  по  Волге  беляны  спускать,  не  могу  дышать  отравленным  воздухом  телеграфа.  Уплыву  в  Австралию,  Новую  Зеландию,  где  буду  пасти  овец  в  раздольях  степей,  так  куда  лучше,  чем  эта  нудная  серая  жизнь».
 Сочинил   много  грустных  песен,  но   затем   безжалостно  их    уничтожал.  Такие  стихотворения  ему напоминали  пение   птицы    в  клетке.    В    них    А.Ширяевец  серьезно  рассуждал,  что    жизнь    -    это    тяжелая  ноша  и  что  он  не  видит  смысла    в    её  продолжении.  Философию свою выразил в   следующих  минорных  строках:  
Я  одно  из  тонких  звеньев
Расколовшегося  льда,
По  бурливости  теченья
Мчусь  неведомо  куда.
И  свою  судьбу  я  знаю,
Будет  путь  недолог  мой,
Белой  пеной  я  растаю
И  навек  сольюсь  с  волной.   
А  жизнь  шла  своим  чередом.    Каждый    день  нужно  было    приходить  на  работу,  строго  исполнять  возложенные  циркулярами  обязанности. Запрещалось    даже    помышлять  о  возможном  участии  в  общественной    работе,      реагировать    публично  на  любые    события  за  пределами  стен  ведомственного  здания.  В таких случаях  А.Ширяевец пытался  разнообразить    монотонную  серую  жизнь    воспоминаниями  о  прошлом    или  погрузиться   в  фантастические  грезы, писал    в   стихотворениях:   
Бесконечная  лента  змеёю  ползет,
Неумолчно  трещит  и  стучит  аппарат,
И  несет  он  и  горе,  и  счастье  несет  – 
Эти  точки  живым  языком  говорят. 
 
Потемнело  в  глазах  и  дрожит  карандаш,
На  душе  темнота,  на  душе  холодно…
 
И  уносит  мечта  далеко,  далеко,
На  приволье  реки,  в  зелень  сказочных  гор.
Разливные  луга...  Дышит  грудь  там  легко,
К  новой  жизни  зовет  неоглядный  простор….
 
Вступление  в    литературу
Александр стал часто   заходить  в   редакции   ташкентских    газет  «Туркестанские  ведомости»,  «Туркестанский  курьер»,  «На  рубеже»,  знакомился  с  сотрудниками,   предлагая    для  публикации    свои  стихи.    Нашел  поддержку  у сотрудников       «Туркестанского   курьера».  Выслушав его рассказ о   служебных    мытарствах,    ему  предложили  об  этом  написать.  Поручение  выполнил.     4  апреля  1908  г.    Александр  с  радостью  читал    опубликованное   в  газете  произведение    Наградные    (почтово-телеграфная  трагикомедия), подписанное псевдонимом А.Симбирский.   С  этого  дня    он стал вести   отсчет    своей    поэтической  карьеры.   
«Первая  вещь    была  напечатана  в  1908  году  в  газете    «Туркестанский  курьер».    Это  был  фельетон  в  стихах  и  прозе  «Наградные»  из  почтово-телеграфной  жизни.  С  этого  года  помещаю    стихи  почти  во  всех  туркестанских  изданиях»,   -  писал  он  в  «Автобиографии».
1.      НАГРАДНЫЕ
(Почтово-телеграфная трагикомедия(
До праздников за две недели
Почта. Благоухание сургуча. Сидят несколько чиновников. Скрип перьев.
МОЛОДОЙ ЧИНОВНИК ФУНТОВ:
- Дай на пальцах погадаю,
Может быть, судьбу узнаю –
Получу иль - нет?!
 Если «да» - куплю я шпагу
И, исполненный отваги,
Я на розовой бумаге
Напишу «тебе» сонет...
Закрывает глаза, и гадает на пальцах.
ПОЖИЛОЙ ЧИНОВНИК СЕМЯЧКИН:
- Я видел сон, «не все в нем было сном».
Пришел пакет,  и было е том пакете,
То, что мы так нетерпеливо ждем,
О чем справляются жена и дети...
Приди скорее миг желанный,
От радости я чую дрожь,
Еще б! - хожу в шинели рваной,
В штиблетах старых, без калош...
Потерт сюртук... А ежедневный
Вопрос цены о наградных!.. –
Вопрос для всех нас  злободневным,
Я видел сон - получим их!
БАРЫШНЯ С ТЕЛЕГРАФА:
-  Получим?!..
НЕКИЙ ХРИПЛЫЙ ГОЛОС:
-  Побольше бы!
2
За неделю до праздников
Почта. Скрип перьев. Из соседней комнаты доносится грохот штемпелюемой  
      корреспонденции.  Входит чиновник САВРАСОВ:
(ВСЕ ЕДИНОГЛАСНО(: - Ур-ра-а!
-Что, наградные?!
САВРАСОВ:
- Пришел циркулярище, а из округа список, кому рыдать.
СЕМЯЧКИН:
- Сон в руку... К черту циркуляр, давай сюда скорее список!
САВРАСОВ:
- Он в канцелярии. Сейчас я сбегаю туда... (Скрывается).
Чиновник БАНДЕРОЛЬКИН делает поползновение станцевать «кэк-уок». В глазах чиновника ЮЗОВКИНА мелькают силуэты произведений «монопольки» и Шустова... Сходятся барышни. Всеобщее оживление. Приходит САВРАСОВ со списком.
- Ну, слушайте господа, да не шумите, услышит начальник, подумает  - незаконное собрание...
Наступает торжественная тишина. Слышно как растут волосы на лысине чиновника КРАСНОНОСОВА, употребляющего мазь Джона Бриля...
САВРАСОВ (читает(:
- Начальнику конторы 100 р....
(ГОЛОСА(:  - Эге-ге-ге!
САВРАСОВ:
-  Тише,  тише!..   Помощнику 75 руб.
- Ах, старая крыса! Да он вовсе и не нуждается, у него два собственных дома!
ЧИНОВНИК САВРАСОВ:
-  Урбановскому - 15 руб...
(ГОЛОСА(: Должно быть, за кляузы...
САВРАСОВ:
- Кобылкину, как обремененному многочисленным семейством,  - 15 рублей...
(Останавливается читать).
ГОЛОСА: Дальше,  дальше!
САВРАСОВ:
-  Больше никому!
-  Как это так?! Да не может быть! Заглядывают в список... Барышни разочарованно:
-  Ах!
ЧИНОВНИК СЕМЯЧКИН:
- О, анафема! Да у меня больше, чем у Кобылкина семейство! У Кобылкина только четверо, а у меня девять душ!
НЕКТО В СЕРОМ:
- Облизнитесь!
В окно заглядывает ироническая рожа Судьбы (стиль Горького), чиновники, вдыхая, расходятся.
 
  Первое  стихотворение    На  телеграфе    было  напечатано  в  газете  «Ташкентский  курьер»  13  апреля  1908  г
Прозаические  произведения  Александр    Абрамов    подписывал    псевдонимом  А.Симбирский,  а  стихотворения    -  А. Ширяевец,  напоминающее  название  его родного  села  Ширяево.    Изредка    пользовался    псевдонимом    «Пересмешник»
Написанные  стихи  предварительно    читал  друзьям  и  родным.    Обычно  получал  одобрительные  отзывы  слушателей.  Некоторые  его  стихотворения    становились   словами  песен,  исполнявшихся  в дружеском  кругу. Порой   Александр  специально   сочинял  стихи   под  популярные  в  народе песенные     мелодии.     На  известный    мотив  Песни  цыганки  («Мой  костер  в  тумане  светит…»)  Я. Полонского  он  написал    стихотворение    с  авторским  сопроводительным    уточнением    «Подражание  народной  песне» 
Пал  туман  на  сине  море,
Мглой  подернулась  вся  даль.
А  на  сердце  пало  горе,
Неуемная  печаль…
 
Не  сойти  туману  с  моря,
Не  блеснуть  вновь  синеве,
Не  размыкать  злого  горя
Бесталанной  голове…
   Любил   посещать     православные  храмы,  ему нравилось   слушать  перезвоны  церковных   колоколов,  смотреть  на  празднично  одетых  горожан,  посещавших     церковь.  Он  с  матерью  переехал   жить  в    комнату    одного  из  домов    на  улице  12  тополей.  Недалеко      красовался   величественный  Спасо-Преображенский  собор,  колокольный  звон  которого  был  слышан  далеко  в  Ташкенте.  Александру  нравилось  временами  стоять     у  высокой  колокольни  рядом  с  основным  зданием  собора.    Это  было  одно  из  оживленных  мест  в  городе.     «Переливные  перезвоны  рождают  думы  о  былом»,  -  писал  он  в  стихотворении.    Праздничные  настроения    ташкентцев  отразил  в  стихотворениях  Под  звон  колоколов,    БлаговестМоление. 
  В  Ташкенте    отмечались  как  православные,  так   и    народные  русские  праздники,  хотя       по    масштабности  и веселью   они    уступали    подомным      праздникам,  которые  Александр  видел  у  себя  на  родине.   Опубликованные    стихотворения  Ночь  на  Ивана  Купала,     Гадание       напоминали  горожанам  о  необходимости    соблюдения    русских    народных    обрядов  и  традиций.
           22 сентября. 1908  г. А.Ширяевец выехал в Тамбов для получения паспорта. В документе значилось: «Представитель сего Тамбовской губернии Тамбовского уезда Тамбовский селянин Александр Васильевич Абрамов уволен в разные города и селения Российской империи от 22-й день сентября 1908 года. Дан с приложением печати». Его поставили на воинский учет в Тамбове. 13 ноября1908 г.  получил на руки документ:
                                «Свидетельство о явке к исполнению воинской повинности. Крестьянин
                                 Тамбовской волости Абрамов Александр Васильевич явился к
                                 исполнению воинской повинности при призыве 1908 года и зачислен в
                                ратники ополчения второго разряда. Выдано Тамбовским уездным по
                                 воинской повинности присутствием ноября 13 дня1908 г. за № 7857.
                                                                          Председатель присутствия (подпись)».
Съездить на Жигули в Ширяево не удалось, дороговато. Долго добирался в Ташкент.
Тоска по родным местам  отчетливо проявлялась  в его стихотворениях.   Александр   писал  о    поволжской  земле,    о    лесах  и    лугах,  о  Волге  и  Жигулях,   к которым его постоянно тянуло:
Убежать  бы  к  белоствольным
Тихо  шепчущим  березам,
Быть  на  миг,  как  птица    вольным,
Дать  простор  мечте  и  грезам…
Там  в  тени  на  склон  зеленый
От  истомы  повалиться,
Бросить  в  небо  взгляд  влюбленный,
С  небом  слиться  и  забыться. 
.Он   понимал,  что  в  ближайшее  время    выехать    на родину   ему   вряд ли     удастся.  Своеобразные    «поездки»     в    родные    края    он  мог    осуществлять  только    благодаря    своей  поэтической  фантазии.  Неудивительно, что многие   стихотворения этой поры представляют  собой     художественные   зарисовки, выполненные    человеком,   оторванного  от родных корней    и  заброшенного  по  стечению  обстоятельств  совершенно    в  другой    мир.  Ностальгия проявлялась во многих поэтических строках.   В них  поэт  выражал  не только любовь к природе родного края, но  и   нескрываемо проявлял  авторскую   тоску   Таковы  стихотворения    Вьюга,    МетелицаОсеньЛес,  В  поле  и  другие.   
Принимая  суровую  реальность  такой,  какая  она  есть,  А.Ширяевец  хотел  оторваться от серой  обыденности, стремился погрузиться в созданный  воображением  романтичный  мир,  подпитывая  свою  фантазию  сведениями  из    прочитанных  книг  о  подвигах  рыцарей,  похождениях  морских  пиратов.    В  стихотворении Остров    он    мечтает   уединиться  на  необитаемом  острове  в  океане,  чтобы    там  построить  чудесный  храм и     проводить  все  время  в  молении  лучшей  доли  для  людей.  В  конце  стихотворения  приходит к    категорическому   выводу: 
Я  в  мир  никогда  не  вернуся…
И  если  исчадие    мглы    - 
Придет  человек,    -  то  клянуся    -
Я  сброшу  его  со  скалы.
Такой  раздражительный    тон  был  вызван  его  отрицательным  отношением  к  городской  жизни.  Если    в  естественной    природе  он   наблюдал    гармонию,  то    в  городской жизни ему    пришлось   столкнуться  с  неоправданным     социальным  расслоением     людей,  быть свидетелем  многочисленных  случаев       беззакония  и  несправедливости.  Александр   задумал  создать  цикл    «Песни  о  городе»,  предусматривая  в нем   раскрыть    жизнь    униженных  людей, рассказать об  обездоленных     горожанах и  опустившихся  на  дно  мещанах,  о  стоящих  с протянутой рукой   на  паперти    у  церквей  или   у  входа    на  кладбище    нищих.  «О,  сколько  их,  просящих  хлеба…»,  -  восклицал    поэт  в  стихотворении  Нищие.   Именно   такие   люди     становились    героями  его  лирических  произведений.   В  стихотворении  Погорелка    рассказывается     о  встрече    с    несчастной,  одетой  в  лохмотья    старухе,  которая  после  губительного  для  ее  семьи  пожара    просит  подаяние,  чтобы  прокормить  оставшихся  в  нищете  детей  и  внуков.    Трудная    жизнь    городской  проститутки  показана     в  стихотворении    Шансонетка.
С друзьями часто спорили о поэтическом мастерстве. Нередко упрекали друг друга в подражательности известным поэтам.  3 мая 1909 года в «Туркестанском курьере» А.Ширяевец публикует несколько стихотворений  под общим названием   Подражания «великим»,  подписав их псевдонимом А.Симбирский. В подборке были стихотворения-подражания  Ф. Сологубу («Я купил ковер текинский…»); М. Кузмину («Мне нравится первый сорт “ Омега”…»); С. Городецкому («Ночь истомна, ночь греховна…»); А. Блоку («Ты в будке, в кофте снежно-белой…»); В виде заключения: Посвящаю всем и вся («В моей душе грызутся волки…»).
В  1910    г.    А.Ширяевец  лечился  в    ташкентской  больнице.    Болезнь  малярии,  которую  он    впервые  перенес  в  Бухаре,  временами  давала  о  себе  знать.    Неуютные  санитарные    условия,  встречи  и  разговоры  с  больными,    их  рассказы    о    тяжкой  жизни  усиливало  грустное    настроение  Александра.   Для него   особенно  печальны  были  дни,  когда  покойников  из  больницы    отвозили  или  относили  хоронить  на    городское  кладбище.  Осмысление    душевного  состояния  человека    перед  смертью,   описание   траурного    обряда    похорон,    горестное    прощание  близких    отразилось  в        цикле    «Кладбище»,  в  который  вошли    стихотворения    Смерть,    Похороны,    На  кладбище,   Последний  путь,    Умирающая.
 
«Ранние  сумерки»
Постепенно  в Ташкенте  у Ширяевца  определился    круг  близких  друзей.    Познакомился  и  подружился  с    Павлом  .Шпаком,   который  позже    вспоминал:  «В  этот  период  мы  встретились  с  ним  в  первый  раз.  Мать  его  уехала  куда-то  прислугой,  и  мы  вместе  наняли  комнату.  Он  уже  сотрудничал  в  «Ташкентском  курьере»  и  «Туркестанских  новостях»,  и  редакторы  ему  платили  по  5  коп.  за  строчку».  П.Шпаку  А.Ширяевец    посвятил      стихотворение    У    моря.
Дружеские  отношения    поддерживал     с    земляком  из  Поволжья  Семеном  Топуновым.    Ему  отправил   свою  фотографию  с дарственной     надписью:  «На  добрую  память    дорогому  старинному  другу  Семе  Топунову.  Александр  Ширяевец».    С.М.Топунову     посвящены    стихотворения  Стенька  Разин  в  книге  «Алые  маки»  и  Жигули.
              Переписывался с друзьями из Ширяево. Школьный друг  А.Мельников  27 апреля1912 г. прислал  письмо, в котором  приглашал  Александра   приехать в родные места. Сообщал  некоторые  бытовые подробности: «Все  твои  товарищи  живут хорошо. Кузнецов решился на бракосочетание с Галиной, а Васька Лукьянов  на Прасковье Курдешевой, Левка Вдовин на Матрене Филипповой,, Яшка Вдовин на Феделиной (и т.д.).
Подружился  Александр  с  молодым  ташкентским  поэтом    Дмитрием  Кирьяновым,  пытавшегося   в   стихах  философски  осмыслить    свое    место    в  обществе.  На  эту  тему    вели  продолжительные  беседы.    В  «Туркестанском  курьере»  стихотворение      Из  осенних  песен   А.Ширяевец    напечатал   с  посвящением  Дм  .Кирьянову.
Доверительные,  чуть ли не братские  отношения  сложились    с  Павлом    Поршаковым,    также    «чиновника    без  чина»,      работавшего     учителем    в  третьем  ташкентском    русско–туземном    училище.    Павел    писал  и печатал в туркестанских и российских  журналах и  газетах  стихи.    Оба  скоро  убедились,  что    пишут    на  близкие    им  темы.  Их    волновала  родная    старина,    оба    хорошо  знали  быт  и  нравы  русской  деревни.    Любили  читать  друг  другу    стихи    о  деревенских  хороводах,  бубенцах,  «нечистой  силе»  и  злодее–городе,  в  оценке  которого    у  обоих     проявлялось    полное  единодушие.  Некоторые    стихотворения  А.Ширяевца  и  П.Поршакова    очень  похожи  по  стилю    и  авторской  направленности.  Оба печатались не только в солидных газетах, но и юмористическом  ташкентском журнале «Туркестан.Кара-Курт»  Александр напечатал шуточные  стихотворения    В альбом: (Ташкентской «чародейке»),  Вопль ташкентского мужа.  В   журнале «Туркестан: Кара-Курт»  напечатали  несколько    совместных    произведений под   псевдонимом    «Братья  Шир–Пор».  П.Поршакову  было  посвящено  стихотворение  А.Ширяевца    Умирающая.  Павел признавал  поэтическое дарование  друга, прислушивался к его советам.   10 августа1912 г.  написал стихотворение с посвящением:.
 
На долгую память  от автора
Дорогому моему другу
Шуре Ширяевцу.
Тебе, поэту с Волги дальней,
Дарю страницы этих грёз  -
О чем мечтал под гумм печальный
Певучей ночью у берез.
О чем горел в кругу созвучий
Средь верениц пугливых снов;
Что ночью звездною певучей
Подслушал я у берегов.
Молодые  поэты  познакомились  с    Валентиной  Марцеловной  Собберей,    дочерью  владельца    крупного  книжного  магазина  в  Ташкенте.  Валентина    сочиняла  и публиковала    стихи,  знала  хорошо  поэзию.    При  финансовой  поддержке  книжного  магазина  в  Ташкенте  издавалась    ежедневная  газета  «На  рубеже»,  в  которой  А.Ширяевец    напечатал   несколько  своих   стихотворений.
Заручившись  поддержкой    владельца    книжного  магазина  М.Ф.Собберей,   А.Ширяевец,  П.  Поршаков  и  Л.Порошин    подготовили  и  издали    в  1911  г.    поэтический  сборник  «Стихи». Это  была  солидная  по  местным  меркам  книга,  которая    стала  продаваться  в  книжном  магазине  и  распространятся  среди  любителей  поэзии  самими  авторами.    В  первой  части  сборника    были  напечатаны  стихи  Леонида  Порошина  под  общим  названием  «Полевые  зори»,    вторая  часть,  озаглавленная  «Ранние  сумерки»,    состояла  из  стихов  и  песен  Александра  Ширяевца,  а  в    третьей  части  -  «Ивы  плакучие»    -  были  представлены  стихотворения  Павла  Поршакова.
А.Ширяевец  в  свой  цикл  «Ранние сумерки»     включил  36  ранее  опубликованных    и  вновь  написанных    стихотворений. В  стихотворениях   он  традиционно  жаловался  на  свою  судьбу  «добровольного  изгнанника»,  с  любовью  и  грустью  вспоминал  родную  Волгу  и  Жигули,  по-своему  пересказывал  известные  песенные  мотивы.      Некоторые    стихи   были     написаны    под    влиянием    модных  в  то  время  поэтов  Ф.Сологуба,  К.Бальмонта,  К.Феофанова.  А.Ширяевец  не скрывал своего подражательства. В газете «Туркестанский курьер» он опубликовал цикл стихотворение под общим названием  Подражания «великим»: Ф. Сологубу («Я купил ковер текинский…»); М. Кузмину («Мне нравится первый сорт “ Омега”…»); С. Городецкому («Ночь истомна, ночь греховна…»); А. Блоку («Ты в будке, в кофте снежно-белой…»); В виде заключения: Посвящаю всем и вся («В моей душе грызутся волки…»).   Но   эти подражательные вирши  не были включены в сборник, а  вошли      стихотворения,  в  которых  отчетливо  пробивался   собственный  поэтический  голос А.Ширяевца.   Таковы    стихотворения  «Гой  вы,  гусли,  гусли  звонки…»  ,  Вьюга,    На  Волге,    Метелица  и  др.    Они  отличались    напевностью,  привлекали    красотой  поэтического  стиля  и  ясностью  выраженных    чувств,  к  тому  же    легко    запоминались.
На  сборник  ташкентских поэтов  появился неожиданно 6 января1912 г.  краткий нелестный   отзыв  в московской газете «Утро России».   12 января1912 г. газета «Туркестанские ведомости»  перепечатала этот отзыв в заметке «Ташкентские» поэты»,  дополнив его едкими замечаниями  местного журналиста, скрывшегося под псевдонимом  Г-ин:  «Ташкентские поэты могут обрадоваться!  На них обратила внимание даже Московская пресса! И не какая-нибудь маленькая копеечная газета, а само «Утро России». Прописали в газетах, как того чеховского героя, который был очень обрадован, прочитав свою фамилию в отделе происшествий. (…) Отзыв, помещенный в «Утро России» о ташкентских поэтах некоторым образом характеризует состояние нашей современной поэзии вообще. Хороша же должна быть эта поэзия, когда приходится «большим» газетам считаться даже с Ташкентской музой».
Тем не менее, опубликованные стихи  пробудили   интерес к сборнику  и его авторам.
Александр  продолжал  попытки    заочно    знакомиться  с  поэтами  и  издателями,  живущими  в    России.  В  «Автобиографии»    писал:  «С  1912  года  начал  пробираться  в  столичные  журналы».    У  него  уже  имелся  небольшой  поэтический    багаж,  а  публикации   в  местных  газетах    принесли   ему    небольшую  славу    поэта  Изданный     сборник  «Стихи»   позволял  объективно    оценивать    его    поэтическое  дарование.    Александру хотелось  услышать  оценку   своего творчества   поэтов-профессионалов.  В  Ташкенте  таковых    не  было.  Все  надежды    приходилось  возлагать  на    российских    мастеров  слова.
22  сентября  1912  г.     отправил    в    Петербург    стихотворения  «Вот  я  сильный,  вот  я  смелый…»   и  Чайка    поэту  и  переводчику  Ивану  Алексеевичу  Белоусову, редактировавшему   в  1911  –  1914  гг.      столичный  журнал  «Путь».
«Милостивый  Государь!  Благоволите  просмотреть  эти  стихи  и,  если  найдете  их  подходящими  для  издаваемого  Вами  «Пути»,  напечатать  в  нем,  -  писал  А.Ширяевец,  - Вместо  гонорара  прошу  прислать  те  книжки,  в  которых  будет  что-нибудь  напечатано,  а  также  высылать  журнал,  сколько  вы  найдете  возможным.  Я  из  «начинающих».  Образование  получил   в  церковно-приходской  школе  и  городском  училище,  которого  не  окончил  из-за  недостатка  средств.  Служил  чернорабочим,  писцом.  В  настоящее  время  служу  в  Почтово-Телеграфном  Ведомстве.  Под  псевдонимом  «Ширяевец»  печатаюсь  в  туркестанских  изданиях  и  петербургском  «Почтово-Телеграфном  Вестнике»  (издание  Глембицкого).  Вот  все,  что  пока  имею  сказать  о  себе.  Будьте  любезны  уведомить  о  результате  просмотра.  Прилагаю  на  ответ  (письменный)  марку.  Адрес  мой:  гор.  Ташкент,  Александру  Васильевичу  Абрамову,  Переулок  12  тополей,  дом  №  14-а.  С  совершенным  к  Вам  уважением  А.Ширяевец-Абрамов.    P.S.  Покорнейшая  просьба  дать  ответ  возможно  скорее,  а  также,  можно  ли  прислать  вам  еще».
И.А.Белоусов  получил  письмо,  о  чем  свидетельствует    его    помета  на  конверте:  «Ответил.    6  декабря  1912  года.  Не  подходит».    Стихи   в  журнале  «Путь»  не  публиковались
В  марте  1913  г.    А.Ширяевец  обратился к    популярному  в  начале  ХХ  века    поэту    и  беллетристу,  автору  книги  «Бывальщина»,    Аполлону  Аполлоновичу  Коринфскому.  Его  стихи    о    всесильной  и  одухотворенной  природе,  а  также  убеждение  о  пагубном  воздействии  на  природу  со стороны   городской  цивилизации    Александру    очень  нравились.    К  тому  же      узнал,  что    А.Коринфский  был  родом  из  Поволжья.   Отправил    для  ознакомления  и  оценки  два    стихотворения с надеждой, что  они, после одобрения,  будут рекомендованы     для  публикации    в  журнале  «Нива».
10  апреля  1913  г.    А.А.Коринфский  ответил  А.В.Ширяевцу:  «Милостивый  государь,  Александр  Васильевич!  Ваше  письмо,  посланное  без  указания  адреса  в  Петербург,  нашло-таки  меня  после  некоторых  скитаний.  С  удовольствием  прочитал  Ваши  присланные  стихотворения.  Все  они  обличают  в  Вас  неподдельное  поэтическое  дарование.  Искренне  желаю  дальнейшего  роста  ему.  Радуюсь  своим  волжским  сердцем,  что  это  вступающее  в  литературную  жизнь  дарование    -    русское  по  духу  и  не  носит  на  себе  никаких  следов  декадентского  вырождения.    Вы  молоды,    -    позвольте  мне,  Вашему  земляку  и  старейшему  собрату,  дать  Вам  совет:  будьте  всегда  искренни,  не  гонитесь  за  новшествами,  берегите  Ваш  русский  народный  язык:  будущее  за  ним,  а  не  за  каким  бы  то  ни  было  подделками  под  него…»
В  январском    номере  еженедельника    «Весь  мир»  (  1914,  №  1 )    стихотворение   Разбойник  было  напечатано    с  посвящением  А.Коринфскому.
Стихотворения  были    разосланы     в  редакции  журналов   «Весь  мир»,  «Народный  журнал»,  «Огни»,   которые      намеревалась    «дать  широкому    трудовому  слою  читателей  доступный  по  форме  и  разнообразный  материал  для    всестороннего  духовного  саморазвития».    В  числе  сотрудников  журналов    были    писатели    демократического  лагеря:  С.Дрожжин,    Н.  Ляшко,    С.  Обрадович  и  др.
.  Почтово-Телеграфное  Ведомство  Российской  Империи  в  1911  –  1913  годах  издавало   «Почтово-телеграфный  вестник»  (Кишинев  –  Петербург),    в  котором    с  июня  1911  года    стали    печататься    стихи  и  прозаические  произведения    А.Ширяевца.
 26 мая1912 г.  в «Почтово-телеграфном   вестнике» (№ 20). Публикуется стихотворение  Песня о двадцатом числе  («Что нам живется скверно, Друзья, сомненья нет…»), через неделю  стихотворение  На «Морзе»  («Би?..  Бр...  – трепещет лента…») . Под псевдонимом  А.Симбирский    был  напечатан  очерк  Письмо  (Из  почтово-телеграфной  жизни),  перепечатанное 5 августа1912 г. в «Туркестанском курьере». .    Такого    ослушания   начальство   не  могло  простить. При первой же возможности  Александра вновь  административно  наказали.
 
Чарджуй     
.  «За  хождение  не  в  форменном  платье,  -  вспоминал  И.Шпак,  -  его  вновь  загнали  в  город  Чарджуй,  Закаспийской  области,  и  в  этой  ссылке,  в  песках,  он  работал  над  собой  и  творил  свои  лучшие  песни».   
  Чарджуй  («четыре  рукава»)  в  то  время  был  небольшим    поселением  на  левом  берегу  Амударьи.  Доехать    к  нему  по  железной  дороге  из  Ташкента  можно  было  через  Чарджуйский  мост  на  Амударье.  Мост    впечатлял  своей    протяженностью,  он    был  на  сто  метров  длиннее    железнодорожного  моста  через  Волгу  у  Самары. Прогулки  возле моста  пользовались  популярностью  у горожан.  Прибывшие  из  России    поселенцы  обустраивались  на  землях,  которые    уступил  царскому    правительству  бухарский  эмир.    Европейская  часть  города    примыкала  к    станции  Чарджуй    Средне-Азиатской  железной  дороги.  Из  жителей    большинство    составляли    русские.    В  городе    были  построены  православная    и  армяно-грегорианская    церкви,  несколько  мечетей,  мужское  и  женское  училище,    здания  военного  и  общественного  собраний,  городской  сад,  несколько    хлопкоочистительных  заводов  и  транспортное  агентство.  Дома    горожан    строились  вдоль    широких  прямых    улиц.  В  городе    было    достаточно  зеленых  насаждений,  работали  многочисленные    торговые  лавки    и  магазины.    Чарджуй    приобрел  известность    торгового    центра.  Товары  отсюда  шли    в  Бухару,  Хиву  и  Афганистан.  На  реке  Амударья    была  построена  пристань.  Пароходы  и  торговые  суда  курсировали  до  Термеза  на  юг    и    до  Петро-Александровска  (Хива)  на  севере.    Амударья  не  замерзала  зимой,    судоходство    осуществлялось  круглый  год.  Была  иные    сложности    для  судоходства.  Севернее  от  Чарджуя    Амударья    размывала  песчаные  берега, меняла    русло,  создавая  трудности  в  передвижении  судов. А.Ширяевец  описал нрав реки в стихотворении Аму-Дарья
 
Лавиной неприглядно-бурой
Бурлит меж низких берегов.
И будто слышен голос хмурый:
- Я дочь снегов и ледников!
 
«Все опрокину, все смету я!»
И вот, разрушив ряд плотин, -
Вдруг, воду желтую густую,
Стремит по новому пути!
 
Всегда в борьбе неутомимой,
Всегда тоска созревших сил!
За это в крае нелюбимом
Тебя одну я полюбил!.. 
  Недалеко  от  европейской  части    города    расположился    мусульманский  Чарджуй,  центр  Чарджуйского    бекства,  в  котором  бойко  шла  торговля. 
Александр  быстро     вошел  в  ритм    местной    жизни.  Скромные  бытовые  условия  его  устраивали,  к  роскоши  он  не  привык.  Все  домашние  работы выполняла Мария Ермолаевна, приехавшая вместе с сыном.   Основное    время     заполнялось   все  той    же  однообразной    работой    связиста.    Общался  со  служащими  почтового  узла  по  мере  необходимости.    Близких  друзей  в  Чарджуе    не  было.    Одиночество    стало  для  него    обычной  нормой.    В  конце  1913  г.  писал  П.Поршакову  в  Ташкент:  «Поздравляю  тебя  с  праздником  Рождества!  У  меня  праздники  пройдут  очень  скучно.  Как  жаль,  что  мы  не  вместе!  Не  с  кем  перекинуться  здесь  словом,  не  с  кем  отвести  душу.  И  занесли    же  меня  черти  в  такую  сахару!    Ой,  и  скучища  же!.  Вот  уже  несколько  дней  дует  сильный  ветер,  поднимая  белую  солончаковую  пыль.  И  показаться  на  улицу,  погулять  нельзя!  А  в  России,  на  родине,  как  проходят  Рождество,  святки!  Эх  –  эх  –  эх!». 
  Независимое  поведение  и  нелицеприятные    оценки  окружавших  его  чиновников    нередко  заканчивались    у    Ширяевца    неприятностями    на  службе.    «(Падишах)  придрался  к  тому,  что  хожу  не  в  форме,  грозится  донести  и  т.д.,  -  сообщал  Александр  П.Поршакову.  -    Невзлюбил  меня,  ибо  чувствует,  что  не  чиновник  я,  что  смеюсь  над  разными  дурацкими  правилами,  постановлениями,  параграфами  (…).  Можно  ли  думать  о  параграфах,  когда  в  мире  есть  Пушкин,  Лермонтов,  Тургенев,  Чехов  и  целая  плеяда  славных  современных  поэтов  …».
    Душевное  успокоение    находил    в    чтении  книг.  Жалел,  что  книг    и  журналов    в  Чарджуе  было  мало.    А.Ширяевец  писал    И.Бунину:  «  Настоящая  моя  жизнь  протекает,  как  и  жизнь  всякого  казенного  человека,    под  гнетом  различных  циркуляров  и  среди  служебных  дрязг.  Приходится  служить  в  таких  трущобах,  где  нет  ни  настоящих  людей,  ни  настоящей  жизни.    Даже  хороших  книг  достать  негде,  выписывать  не  позволяют    более  чем  скромные  средства». 
Личная  жизнь  не  складывалась.  Начавшийся    роман    с  местной   дамой    имел  печальный  конец.  По этому поводу пришлось в очередном письме излить душу П.Поршакову:  «Телеграфная  девчонка    изменила,  и  бегает  теперь  за  знаменитым  магом  Самбом.  Сволочь  этакая!  Вообще  в  этом  сезоне  мне  насчет  баб  не  везет.  Ведем  переговоры  с  некоторыми  простодушными  поселенками  о  привлечении  их  на  ложе  страсти,  за  самое  скромное  вознаграждение.  Приобрел  пару  Рамзесов,  и  всегда  нахожусь  в  полной  боевой  готовности…» 
  Любовь  к  поэзии  была     естественным    душевным    состоянием Александра.  Он не лицемерил, когда  4  сентября  1914  г.  писал  П.Поршакову:  «О,  поэзия!  Надо  быть  мещанином,  чтобы  не  поклоняться  красоте,  не  чувствовать  ее!  Что  значат  жизненные  дрязги,  и  неудачи,  в  сравнении  с  красотой  мира,  красотой  жизни!    Посмотрел  на  закат    -    и  в  душе  целая  поэма,  встало  солнце,  пробежало  фантастическое  облако,  взглянули  чьи-то,    ласкающие  глаза    -    и  поет  душа!  Крутятся  осенние  листья,  ранят  душу  осенние  песни,  и  опять  поет  она!  (…).  Ей-ей,  лучше  быть  самым  незаметным  и  последним  литератором,  чем  действительным  статским  советником,  или  купцом  1-ой  гильдии…  Да    здравствует  искусство!  Нет  жизни  без  него!».
На окружающий мир   смотрел  глазами  поэта.  Восторженно  встречал    в  местных  сложных  климатических    условиях    весеннее    пробуждение  природы,  стойко  переносил  условия    жаркого    лета,    любовался   многоцветьем   осенних  красок,  предупреждающих  о  скором  приходе    холодной  зимы.    Делился    с    Поршаковым     своими  впечатлениями:    «Как  ранит  сердце  красота  осени…  Какое  счастье  быть  поэтом!..»    Это  настроение  раскрыл   в  стихотворении Дни  осени  загадочно-печальны..   
Дни  Осени  загадочно-печальны,
Как  музыка  Чайковского…  Не  нужно
Красивых  слов  о  счастье  жить  под  солнцем,
О  снах  Весны,  о  колдовстве  любви: 
Бледнеет  все  пред  ужасом  могилы…
О  ней  поют  осенние  закаты,
О  ней  шуршит  унылый  листопад…
Как  грустен  жребий  наш!
Все   житейские неприятности    Александр    объяснял  своей  изолированностью,    отсутствием дружеского окружения. С близкими товарищами,  по  его  мнению,    было  бы    легче  переносить любые     тяготы,  так  как  всегда    можно  услышать     добрый  совет,  ощутить    необходимую     поддержку.  Об  этом    писал     Н.Клюеву,  подробно  описывая       сокровенную    мечту о скорейшем вхождении  в  круг  единомышленников.
   Эти  устремления      не  нашли  поддержки  у    Н.Клюева,  который    был  уверен,  что  каждый  поэт  индивидуален  и  любые  творческие    объединения    могут   только   отрицательно    влиять  на  творческий  процесс. Советы Н.Клюева  не произвели сильного впечатления на А.Ширяевца.
 
«Народный  журнал»
А.Ширяевец  не  знал,  что  отправленное  им  из  Ташкента    в    столичный  «Народный  журнал»    стихотворение    Погорелка    было  напечатано    29  ноября  1912  г.    На  повторный    его  запрос,  написанный    с  некоторым  раздражением,    получил    ответ    в  январе  1913  г.  «Милостивый  государь,    Вы  напрасно  сердитесь  и  бранитесь.  Ваши  стихи  с  благодарностью  приняты.  Прошу  присылать  еще.  По-моему,  у  вас  большие  способности,  если  Вы  действительно  только  начинающий.    Не  ответила  Вам    потому,  что  затерялся  Ваш  адрес,  а  дела  у  меня  столько,  что  работать  приходится  до  3-х  часов  ночи.  Очень  извиняюсь,  что  задержала  ответ.  Редактор  Е.К.Замысловская.    P.S.    В  «Разине»  пришлось  пропустить  4  строки  по  цензурным  условиям».   18  января  1913  г.  в  третьем  номере  «Народного  журнала»    было  напечатано    стихотворение   Песня  про  Стеньку  Разина.   
С  1913  г.    А.Ширяевец  стал  переписываться     с  редактором  «Народного  журнала»  Замысловской  Екатериной  Константиновной,    активной  участницей    революционного    движения,  одной    из    руководительниц    марксистских  рабочих  кружков  в  Петербурге.    «Очень  многим  обязан    редактору    Народного  журнала    Е.К.Замысловской»,  -  писал    он    в  «Автобиографии». 
    Е.К.Замысловская    сочувственно  отнеслась  к    судьбе    провинциального  поэта.  Она  признала   его     талантливым     мастером   слова,   видела в нем  соотечественника,  который   оказался     в  сложной   житейской     ситуации. Искренне     помогала    Александру     различными  советами,  содействовала    в    публикации    его    стихотворений.    «Наконец-то  получила  Ваше  первое  письмо  из  Чарджуя,  -  писала    Е.К.Замысловская    в  июле  1913  г.  -    Вы  уж  меня  извинимте,  но,  по-моему,  Вы  сделали  большую  глупость,  перебравшись  в  Чарджуй.  Я  Вам  говорю  это  по-товарищески  и  думаю,  Вы  не  рассердитесь  за  резкость  моих  слов.    Конечно,  я  постараюсь  вызволить  Вас  оттуда.  Денег  на  переезд  можно  достать,  если  только  дело  выгорит.  Ведь,  я  думаю,  сумма  потребуется  не  слишком  большая..  (…)  Воображаю,  какая  там  у  Вас  жара.  Остерегайтесь,  чтобы  не    подхватить  малярию.  Неужели  Вы  туда  с  матерью  поехали?  Ведь  там  с  непривычки,  наверное,  невыносимо».
 Е.К.Замысловская не знала, что его переезд с матерью в Чарджуй  связан с  исполнением приказа начальства.   В письмах она  разъясняла    А.Ширяевцу    условия  оплаты  за  публикации  в  российских  журналах,  обещала  высылать   «Народный  журнал»,  рекомендовала  начать  переписку  с   Н.Клюевым,  П.Поршаковым, другими поэтами.      Всячески  старалась  подбодрить  Александра,  который  ей  жаловался  на    свою    унылую  духовную  жизнь    «Вы  думаете,  что  в  Вашем  положении  трудно  усовершенствоваться,  -  писала  она.  -    Это  Вы  напрасно.  Ведь  люди,  живущие  литературным  трудом,  тоже  страшно  заняты  и  все  же  умудряются  следить  за  литературой    -    читать.  Конечно,  больше  всего  пользы  принесет  Вам  чтение  хороших  образцов.  Уделяйте  чтению  каждую  свободную  минуту…». 
Понимая,  что  бессистемность  чтения  не  приносит  должной  пользы  в  самообразовании,    А.Ширяевец  попросил     сообщить    имена    современных    русских  писателей,  произведения  которых  ему  нужно  прочитать  в  первую  очередь.  Е.К.Замысловская  порекомендовала прочитать    «Поединок»,  «Штабс-капитан  Рыбников»,  «Гранатовый  браслет»  Куприна,    «Мысль»,  «В  тумане»,  «Бездна»,    «Христиане»,  «Губернатор»  Леонида  Андреева,    рассказы  Сергеева-Ценского,  особенно  «Медвежонок».  Предложила      практическую  помощь:  «Вы  пишите,  что  достать  книги  в  библиотеке  очень  трудно.  Если  перечисленных  мною  книг  Вам  не  удалось  еще  прочесть  и  достать  нельзя,  я,  может  быть,  могла  бы  Вам  послать  свои  на  прочтение,  а  потом  Вы  бы  мне  их  вернули.  Ведь  книги  для  того  и  есть,  чтобы  их  читали.  Жалко,  они  у  меня  почти  всегда  разобраны». 
В  течение  года  книги  из  столицы  часто  поступали   в  Чарджуй.  Прочитанным  произведениям    А.Ширяевец    давал    собственные    оценки.  Иногда  проявлялись    разногласия  во  взглядах  на  творчество    некоторых  писателей.    Узнав,  что  А.Ширяевец  не  очень  высокого  мнения  о  творчестве  Мережковского,    Екатерина  Константиновна  отстаивала  свою  позицию.  «Я  не  разделяю  Вашего  мнения  о  Мережковском,  -  писала  она,    -  и  считаю  даже,  что  он  в  поэзии  большая  величина,  чем  в  прозе.  .Но  об  этом  трудно  спорить,  так  как  оценка  литературного  произведения  вещь  очень  субъективная:  у  каждого  свой    вкус,  хотя,  конечно,  вкус  может  развиться  по  мере  того,  как  человек  изучит  все  лучшее  образцы  современного  искусства».
1  мая.    1913  г.    А.Ширяевец  попросил     посодействовать   в  издании  небольшого   поэтического  сборника, так как  был  уверен,    что    Е.Замысловская     занимает  видное    административное  положение  в    издательстве  «Общественная  польза».  По этому поводу из столицы  получил разъяснение: «Прежде  всего,  я  с  «Общественной  Пользой»  имею  общего  только  то,  что  служу  у  них  за  75  рублей  и  редактором,  и  постоянным  сотрудником  (построчной  платы  по  бедности  журнала  я  не  беру).  Весь  петит  составляется  мною».  Подробно  остановилась  на  возможности  издания  авторского  сборника:  «По  поручению  Вашему  я  все-таки  переговорила  с  одним  из  директоров    «Общественной  пользы»,  и  вот  что  он  мне  ответил.    Оказывается,  «Общественная  Польза»  сейчас  ничего  не  издает,  а  стихов  подавно.  В  1912  году  убытка  от  изданий  понесли  25  тысяч  (это  по  отчету,  а  на  деле,  наверное,  больше.    Один  «Народный  журнал»  дал  около  10  тысяч  убытка  в  первый  год).  Кроме  того,  он  мне  сообщил,  что  стихов  сейчас  ни  одно  издательство  не  берет,  потому  что  даже  стихи  Бальмонта  не  окупаются.  Книжный  склад  «Общественной  пользы»  получает  в  заказах  из  провинции  неизменное  предупреждение:  «Стихов  не  посылать».  Вот  как  обстоит  дело  с  изданием  стихов.  Я  смогу  еще  попытаться  свести    Вас  с  товарищеским  издательством  поэтов,  хотя  я  там,    кажется,  никого  не  знаю,  но  могу  познакомиться  на  пятницах    в  «Литературке»    (Всероссийское  Литературное  Общество),  где  я  состою  членом.  Если  Вы  вздумаете  издать  за  свой  счет,  то  я  могу  устроить  так,  чтобы  «Общественная  Польза»  взяла  подешевле,  сосчиталась  бы  с  Вами  Вашим  гонораром  за  стихи  и  рассказы  и  т.д.    Все  равно  до  осени  ничего  не  следует  предпринимать,  так  как  лето    -    мертвый  сезон  на  книжном  рынке.    Если  хотите,  пришлите  мне  все  Ваши  стихи,  я  их  подготовлю  за  лето.  Спишусь  с  вами  о  том,  что  найду  нужным  исправить:  о  том,  какие  стоит  помещать  в  сборник,  какие  нет». 
А.Ширяевец  отобрал   стихотворения    и  отправил  их    бандеролью    в  Петербург.   
25  июля  Александр  написал    П.Поршакову:  «Позавчера  получил  от  общей  нашей  благодетельницы    -  Замысловской  письмо  в  таком  духе:  говорит,  что  я  сделал  ошибку,  переведясь  в  Чарджуй,  затем  обещает  устроить  перевод  в  Петербург.    Самое  же  главное  в  следующем:    приступить  к  печатанию  книги  можно  (конечно,  за  мой  счет),  с  зачетом  гонорара,  причитающиеся  за  мои  шедевры  (остерегайтесь  недоброкачественных  подделок  со  стороны  злонамеренных  лиц    -  а  la    Поршаков  и  К!),  на  днях  обещает  выслать  смету.  Если  цена  будет  подходящая,  начну  действовать.  Она  обещает  даже  дать  мне  взаимообразно  денег,    но  я,  конечно,  откажусь  (ты,  ведь,    знаешь  мою    природную  скромность…)».
  Книга    в  Петербурге    не  была  издана. 
В    1913  г.  в  «Народном  журнале»  были  напечатаны    стихотворения    «Метелица  (песня)»,    «Деревенской  девушке»,    «Из  «Дум  и  песен»«Русь»«Вешняя  запевка»,    «Весной  на  Волге»«Цветы  счастья»  (Папоротник),    рассказ    «Клад  (Волжский  сказ)»
В  середине  года  А.Ширяевец  попросил  Е.К.Замысловскую    сообщить  о  возможности  переезда  и  устройства  на  работу  в  любом     месте    России.   Она предложила  ему  поступить     в  Петербурге  на  курсы  беспроволочного  телеграфа.    «Здесь  бы  нашлись  люди,  -  писала  Е.Замысловская,    -  которые  занялись  бы  с  Вами  бесплатно  по  математическим  наукам,  в  которых  я  сама  смыслю  очень  мало,  так  как  была  на  историко-филологическом  отделении. По  языкам  я  бы  сама  Вас  подготовила  и  Вы  бы  не  только  за  4,  но  и  за  6  класс  выдержали  бы».  
В  другом  письме   попросила     А.Ширяевца:  «Есть  еще  к  Вам  дело.  Здесь  кружок  молодежи  предпринимает  издание  биографий  и  вообще  исследование  вопроса  о  самоучках.  Это  же  начато  было    еще    кружком  Станкевича  (Станкевич  Николай  Владимирович  (1813  –  1840),  поэт  и  философ,  основатель  известного  кружка  Станкевича  –  С.З.).  Вот  мне  поручили  Вам  предложить,  не  пришлете  ли  Вы  свою  биографию  для  напечатания.  Можете  прислать  прямо  мне,  или  спишитесь  с  ними  по  такому  адресу:  Васильевский  Остров,  16-ая  линия,  дом  35,  кв.  6,  Алексею  Алексеевичу  Иванову.  Когда  приедете,  я  Вас  с  этой  публикою  познакомлю.». 
 «Автобиография» была написана и отправлена в Петроград. Она заканчивалась следующими   словами:  «Живу  сейчас  среди  казенной  обстановки,  людей    «в  футляре»,  под  гнетом  бесчисленных  грозных  циркуляров,  не  допускающих  за  человеком  никаких  человечьих  прав.  Но  никакие  циркуляры  не  вытравят  из  меня  любви  к  литературе  вообще,  и  поэзии    в  частности,    -  только  этим  и  дышу».
А.Ширяевец также испытывал желание каким-то образом отомстить начальству за отправку в Чарджоу.  Он не стал писать жалобы, он просто опубликовал сатирический рассказ, не называя  реальных фамилий начальников и сослуживцев, понимая, что умный читатель всё правильно пойме. Форму повествования избрал в виде дневника. 
 
ЖЕРТВА СЛУЖБЫ
(Почти что правда)
Недавно был задавлен автомобилем еще сравнительно молодой человек, оказавшийся почтовым чиновником. В одном из карманов покойного нашли маленькую тетрадочку, - род дневника. Считая, что содержание тетради может служить характеристикой нравов и порядков ведомства, в котором служил он, мы предаем его гласности. Вот содержание тетради-дневника:
Вместо предисловия:
Как я сделался почтовым чиновником - это не интересно, расскажу лучше, насколько позволяет мне свободное время, как идут дни моей жизни.
Января 13
Получил выговор за некорректное обращение с публикой... Некорректность заключалась в том, что некая особа, придя в контору последней, настоятельно требовала удовлетворить ее просьбу ранее, чем других. Находясь в нервном состоянии, я дерзнул сказать ей: «Пожалуйста, ждите своей очереди...» Особа пошла с жалобой к высшему начальству. Оказалась дочерью генерала №. Влетело изрядно.
Января 15
Приказом по конторе  за № 1000510 установлен 12 часовой рабочий день.  И до сего времени было жарко в отношении работы, теперь еще жарче...
Января 17
Расписался в восьми циркулярах и одиннадцати приказах. Господи, спаси нас!
Января 23
Приказом за № 2304500 установлен 18-часовой рабочий день... Час от часу не легче... Сослуживец мой Клякспапиров вчера вечером, будучи сверх обыкновения настроенным минорно, заявил старшему чиновнику, что-де трудно постольку работать. Последние ответил укоризненно: «Стыдитесь! в наше время по неделе из конторы не выходили»... После сего пошел и доложил начальству на Клякспапирова о вольном образе его мыслей. Последний  был позван в кабинет, откуда вышел через некоторое время весьма расстроенным, горестно сообщил мне: «Предложили перевестись в другую контору... Говорят,  климат вам  здесь вреден...».
Февраля 1
Введен 14-часовой рабочий день... Выбираюсь домой в 11 вечера, или даже позднее... Похож на выходца из голодных губерний и вместе с тем на дикобраза, так как оброс сильно растительностью, а в парикмахерскую сбегать некогда...
Февраля 5
Сослуживец Пенаткин перебрался в контору со своей кроватью. Живет он далеко, говорит - так лучше будет...  Ходит домой лишь по воскресным дням... Носятся слухи о добавлении штата, говорят, прибавят 30 человек.  Наконец-то!
Февраля 22
Из достоверных источников узнал, что добавляют не 30 человек,  а 2-х. И то одного посылают в другую контору. Пошли компанией в некий притон, где размышляя о своем тяжком житье-бытье, оставили скудный остаток от двадцатого. Придя домой, был избиен женой. Опоздал в контору на три минуты, получил выговор и подвергся штрафу. Напомнили о вредности климата...
Марта 1
Еще час набавили...  доколе?! Перебрался и я со своей кроватью в контору... Третий день не могу вырваться домой... Жена протестует, что я не могу выполнять семейных обязанностей, но чем же я виноват?! Положительно нельзя вырваться из этой ямы. Грозит пойти к адвокату, хлопотать, о разводе... Дожил! Надо что-нибудь предпринять...
Думаю переменить род службы.  Не сходить ли к железнодорожному начальству? Но как? - свободного времени нет совершенно... Эврика! - заболею на два дня, сбегаю за это время кое-куда и отдохну от пятнадцатилетней беспрерывной службы.
Марта 3
Послал рапорт о болезни. Вечером был доктор. Увидел меня, ужаснулся и говорит: «Да вам, батенька, необходимо на кумыс месяца на три..».. Шутник. Попробуй-ка выпросить трехмесячный отпуск.
Марта 4
Пошел с утра искать другое место. Дабы не быть узнанным, приобрел в парикмахерской фальшивую бороду. Пробирался самыми глухими переулками. В одной из оных был принял за фальшивомонетчика, был пойман и утвержден в узилище, где пытали с пристрастием, что я за птица. Узнав, что почтовый чиновник, отпустили.
Железнодорожное начальство заявило, что все вакансии на приличные места заняты. Есть лишь вакантное место на должность смазчика и в депо. Подумаю, может быть там легче будет...
Марта 6
Явился в контору, получил выговор за двухдневную болезнь. Было сказано мне следующее: «Состоя на государственной службе, не имеете права болеть, тем более, служа в почтовом ведомстве.» Напомнили о климате...
Приходил в контору начальник округа. Поздоровался только с имеющими чин, меня, как не имеющего такового, и многих других не удостоил. Подтвердил, исполнять неукоснительно все приказы и распоряжения начальства. Куроцапов подал ему галоши, наверное, скоро получит повышение...
Марта 9
Говорят, что еще час набавят. Сослуживец Красноштемпелев, пригласив меня и многих других коллег в необитаемый сарай, «произнес прочувствённую речь о тяжкой жизни почтовиков. Никогда не высыпаемся и как следует не отдыхаем. Говорил, что не можем же мы уподобиться ишакам, которые ухитряются высыпаться на ходу. Прослезил всех...
Марта  11
На Красноштемлепелта кто-то донес. Грозит отставка. Трепещу за целость своей шкуры. И зачем я слушал его?!
Жена хлопочет о разводе... Увещевал - не помогает. Какой, говорит, ты, семейный человек, ежели ты домой и по воскресным дням-то не всегда приходишь...
Что мне делать?!
Марта 13
Сегодня против нашей конторы автомобиль неизвестного лица задавил велосипедистку. Счастливая! Отчего не меня? Хоть бы бешеная собака укусила, - дали бы отпуск, отдохнул бы и семейные дела уладил...  Умышленно задеваю всех встречных собак, авось какая-нибудь и укусит...
Марта 19
Еще час набавили.  Придется и ночью сидеть в конторе.
…Жена выгнала кухонным орудием.
- Не при знаю, - говорит,- таких мужей...
Дожил!
Остается одно......................
На этом месте дневник обрывается.
До сих пор эксперты не доказали: сам ли несчастный бросился под автомобиль,  или был задавлен нечаянно... Как  по-вашему,  читатель?                                           
 
Николай Клюев.
  Написать  письмо  Н.Клюеву  посоветовала  А.Ширяевцу  Е.К.Замысловская   «Вы  просили  меня  сообщить  Вам  адреса  некоторых  поэтов.    Вятичу  Вы  можете  писать  по  адресу  журнала,  так  как  он  служит  в  Общественной  Пользе.    Но  он  сам  начинающий  и  совсем  еще  молодой  человек.  Очень  полезны  будут  Вам  указания  Николая  Алексеевича  Клюева.  Это  один  из  самых  талантливых  современных  поэтов.  Особенно  хорош  3-й  том  его  стихов.  Если  там  у  Вас    нельзя  достать,  напишите,  я  Вам  вышлю.  Клюеву  Вы  можете  написать  смело.  Я  с  ним  познакомилась  на  заседании  литературного  общества  с  тем,  чтобы  поговорить  о  Вас.  Он  сам  крестьянин.  Пишите  ему  так:  Петербург,  Усачев  переулок,  д.  11,  кв.  1  г-же  Расщепериной  для  Николая  Алексеевича  Клюева.  Он  всегда  в  разъездах.  Я  ему  сказала,  что  пошлю  его  адрес  Вам,    и  дала  прочесть  Ваши  стихи». 
  Александр    воспользовался  советом.  С поэзией Н.Клюева он был знаком.  Опубликованные   в  журналах клюевские     стихотворения    ему  нравились.  Отправил    по  указанному  адресу  изданный    в  Ташкенте  сборник  «Стихи»  (1911  г.) и     поделился    желанием     издать    более  солидную    книгу    своих  стихов.
  Н.Клюев  ответил    10  марта  1913  г.  :  «Дорогой  Александр  Васильевич    -    я  получил  Ваше  письмо  и  бандероль.  Мне  очень  радостны  все  Ваши  слова  и  выводы,  и  я  всегда  буду  любить  Вас,  как  любил  заочно  по  песням  в  «Народном  журнале».  Вы  мне  очень  близки  по  духу  и  по  устремлению  к  песне.  Я  сейчас  уезжаю  из  Питера  домой  и  из  дому  напишу  Вам  подробно.  Адрес  мой:  Почтовое  отделение  Мариинское,  Олонецкой  губернии  Вытегорского  уезда,  Николаю  Клюеву.  Не  нужно,  родной,  кручиниться.  Приветствую  Вас  лобзанием  братским.».
Так    началась    многолетняя    дружба  двух  поэтов.  К  этому  времени  Николай  Алексеевич  Клюев    считался   признанным  лидером  новокрестьянской  поэзии  в  России.    Он  родился  в  старообрядческой  семье    в  Олонецкой  губернии.    В  16  лет  ушел  в  Соловецкий  монастырь.  Активно  участвовал в   движении     старообрядцев-беспоповцев,  выступал    за  социальную  справедливость.  Первые  свои   стихи    опубликовал   в  1904  г.    За  революционную  пропаганду  сидел    в  1906  г.  в  тюрьме.    В  1907  –  1912  гг.    переписывался  с  А.Блоком,  который  увидел  в  творчестве  Клюева    воплощение  своей  мечты    о  единении  двух  Россий:  мистически-патриархальной  и    крестьянско-бунтарской.  А.Блок  оказал  помощь  Н.Клюеву  в  издании.   поэтического    сборника  «Сосен  перезвон»  (1911),  получившего  высокую  оценку  в  отечественной  критике.    А.Ширяевец  об  этом    ничего    не  знал,    поэтому    для  него  были    интересны    любые    сведения  о    биографии    далекого  друга.    Н.Клюев,    сразу      почувствовавший  духовную  близость    поэзии    и  личности  туркестанского друга,    в  письмах    в  свойственной  ему  манере  откровенности    стал    подробно    рассказывать    о  своей    трудной  жизни,    которая,  как он считал,  не    соответствовала    его    поэтическому  признанию.   
    «Милый  братик,    -  читал  А.Ширяевец,  -  меня  очень  трогает    твое  отношение  ко  мне,  но  право,  я  гораздо  хуже,  чем  ты  думаешь.    Пишу  я  стихи,  редко  любя  их,    -    они  для  меня  чаще  мука,  чем  радость,  и  духовно  и  материально.  Не  думай,    друг,    что  стихи  дают  мне  возможность  покупать  автомобили,  они    почти  ничего  мне  не  дают,  несмотря  на  шум  в  печати  и  на  публичные  лекции  о  них  и  т.п.  Был  я  зимой  в  Питере  и  в  Москве,  таскали  меня  по  концертам,  по  гостиным,  но  всегда  забывали  накормить,  и  ни  одна  живая  душа  не  поинтересовалась,  есть  ли  у  меня  на  завтра  кусок  хлеба,  а  так  слушали,    собирались  по  500  человек  в  разных  обществах  слушать  меня.    Теперь  я,  обглоданный  и  нищий,  вновь  в  деревне    -    в  бедности,  тьме  и  одиночестве,  никому  не  нужный  и  уже  неинтересный.    И  никто  из  людей  искусства    не  удостаивает  меня    весточкой-приветом,  хоть  я  и  получаю  много  писем,  но  всё    -    от  людей  бедных  (не  причастных  литературе)  из  дальних  уголков  России.    В  письмах  эти  неученые  люди  зовут  меня  пророком,  учителем,  псалмопевцем,    но  на  самом  деле  я  очень  неказистый,  оборванный  бедный  человек,  имеющий  одно  сокровище    -    глухую,  вечно  болеющую  мать (…)   Братик  мой  милый,    тяжко  мне  с  книжками  и  с  дамами  и  с  писателями,  лучше  бы  не  видеть  и  не  знать  их    -    будь  они  прокляты  и  распрокляты!» 
  Н.Клюев    предупреждал  Александра   о    возможных    непредсказуемых  последствиях  на   поэтическом  пути.  «Страшно  мне  и  твое  писательство  и  твой  сборник  стихов,  который  ты  думаешь  издавать! – писал он в Чарджуй, -     погоди  еще,  потерпи,  ведь  так  легко,  задарма,  можно  погибнуть  через  книжку,  а  вылезать  из  ямы,  восстановить  свое  имя  трудно,  трудно.    Присылаю  тебе  три  свои  книжки,  быть  может,  напишешь  про  них  в  местной    хотя  бы  газете  и  в  «Народном  журнале»    -    где  тебя  любят  и    считают  за  очень  талантливого  человека  и  где  с  удовольствием  примут  твою  статью,  если  таковую  ты  не  поленишься  написать.  Буду  очень  благодарен    -    но  это  всё  между  прочим.  Главная  же  наша  любовь  и  вера  в  Жизнь.  Люби  и  веруй  в  свою  веру.  Целую  тебя  в  сердце  твое    и    в  уста  твои,  милый.  Николай  Клюев.  16  июля  1913  г.».   
В  августе    Н.Клюев  прислал    свои    поэтические  сборники    «Сосен  перезвон»,  «Братские  песни»,  «Лесные  были»  с  автографами.  Сохранился  клюевский  инскрипт  только  на  книге    «Братские  песни»:   «Брату  Александру  Ширяевцу  Николай  Клюев  1913  г.». 
  А.Ширяевцу    такое    внимание    российского  знаменитого  друга    доставляло    огромную  радость.  Он    стал  меньше  обращать  внимания  на    свои    бытовые  неурядицы  в  личной  жизни,  спокойнее    относился  к    неприятностям    на  службе. 
  Перечитывал  письма   Н.Клюева    несколько  раз,   делился    радостью  с  Павлом  Поршаковым:    «Судьба  моя  идет  своим  чередом.  Несколько  раз  напивался  вдребезги  пьяным  (в  компании  телеграфных  фей),  пережил    несколько  приключений.  Но  об  этом  после!    Самое  главное  вот  в  чем:  получил  от  Н.Клюева  все  три  книги  с  надписями  (падай  на  колени!)    и  письмо.  Описывает,  как  его  в  Питере  и  Москве  таскали    по  разным  салонам,  собраниям  и  т.д.  Жалуется  на  свою  судьбу,  говорит,  что  никто  из  таскавших    его  не    позаботился  узнать,  есть  ли  у  него  на  завтрашний  день  кусок  хлеба.  Пишет,  что  живет  в  деревне  с  матерью,  которая  вечно  болеет  и  которая  ,  «чуть  поздоровше,  всхлипывающим  старушечьим  голосом    поет  мне    свои  песни,  она  за  прялицей,  а  я  сижу  и  реву  на  всю  избу,  быть    может,  в  то  время,  когда  в  Питере  в  атласных  салонах  бриллиантовые  дамы  ахают  над  моими  книжками…»  Очень  интересное  письмо.  Это  я  привел  только  часть.    Без  волнения  прямо  немыслимо  читать…». 
Александр   в ответных письмах   описывал        свою     жизнь   в  захолустном    Чарджуе,   рассказывал    о  желании  съездить  в  Петербург,  чтобы     город  посмотреть  и  свою  книгу  стихов  там  издать.  Обсуждал    различные    возможности  личных  встреч,  даже предполагал     чуть ли не пешком     добраться   к другу   в  олонецкую  глухомань.    Выслал     свою  фотографию. 
В  декабре  1913  г.    Н.Клюев  ответил  А.Ширяевцу:
«  Возлюбленный  мой!    Я  получил  твое  письмо  давно,  но  карточка  так  пристала  к  письму,  что  по  отлеплении  ты  оказался  без  глаза  и  без  губы,  но  все-таки  ты  мне  нравишься,  ты  очень  похож  на  свои  песни    _    в  них,  как  и  в  тебе,  есть  что-то  размашисто-плоское,  как  «наша  улица    -    за  ясные  луга».  .    Не  показался  ты  мне    и  издержанным  или  одержимым  особенными  страстями,  о  которых  пишешь.    Ты  очень  пригожий  паренек,  и  мне  это  сугубо  приятно,  да  это  и  хорошая  примета.  Мне  страшно  хотелось  бы  обнять,  поцеловать  тебя,  но  в  Санкт-Петербурге    я  этой  зимой  не  буду,  а  тебе  ехать  ко  мне  немыслимо,  ибо  я  живу  600  верст  от  железной  дороги,  и  пробираться  нужно  на  лошади,  а  где  и  пешком.  Я  живу  ведь,  родной,  «от  жизни»  далеко,  да  и  отнеси,  Господи,  от  этой  жизни,  если  ты  под  ней  подразумеваешь  Питер.  Ничего  не  может  быть  убийственнее  для  песни,  чем  он». 
Ширяевцу    хотелось    услышать    от  признанного  мастера  русской  поэзии    оценку    своих  опубликованных  стихотворений, но   Н.Клюев    обещал  только  содействовать  публикации    ширяевецких  стихов    в  солидных  журналах,  отложив    отзыв  о  них    на  более  поздний  срок.  Он  писал:
  «  Твой  «Бурлак»  помещен  в  журнале  «Хмель»,  это  хороший  и  на  виду  журнал,  и  его  читает  художническая  публика,  а  это  важно  для  тебя.  Пришли  мне  новые  свои  песни,  я  постараюсь  их  поместить  в  журнал  Миролюбова,  это    один  из  больших  русских  редакторов,  недавно  вернулся  из-за  границы  и  будет  издавать  журнал.  Раньше  он  издавал  известный  «Журнал  для  всех».  Я  обожаю  этого  человека.  Мне  бы  хотелось  прочитать  твоих  песен  штук  десяток,  я  до  сих  пор  не  могу  уловить  их  души.    Так  они  мне  кажутся  только  размашисто-плоскими,  в  них  нет  древнего  воздуха,  финифти  и  киновари,  которые  должны  бы  быть  в  них.    Тебе  ради  песни  следовало  бы  жить  в  старой  Ладоге  или  Каргополе,  а  не  в  Бухарщине,  хотя  и  Бухарщина  есть  в  Руси.  Бога  ради,  погоди  издаваться  книжкой…  Вот  ты  восхищаешься  «Лесными  Былями»,  а  я  очень  жалею,  что  издал  ее    -    теперь  усматривается  столько  пробелов!  Буду  ждать  песен  и  письма.  Целую  тебя,  хороший    мой,  и  желаю  жизни  песенной.  Присылаю    №  «Хмеля».  Н.Клюев».
    А.Ширяевец    выполнил     пожелания  Н.Клюева   и   10  января  1914  г.  сообщал:  «Дорогой  Николай!    Письмо  твое  и  журнал  «Хмель»  получил,    -    благодарю  и  за  то,  и  за  другое.  Я  сделал  тетрадку,  в  которую  и  перепишу  штук  20  своих  стихотворений    -    все  это  и  подробное  письмо  пришлю  тебе  приблизительно  через  неделю,  так  как  писать  приходится  урывками.  Приветствую  и  целую  тебя.  Твой  Александр». 
К  отбору  стихотворений  подходил  строго,   не  спешил    с  их  отправкой.    Отослал  к    предстоящей    Пасхе    небольшую    посылку,  купив  для  Н.Клюева    местную  ткань  и    разукрашенное  пасхальное  яйцо.    «Благодарю  тебя,  милый  мой,  за  посылку  и  вообще  за  твое  отношение  ко  мне,  -  отвечал    Н.Клюев.  -.  Материя  чудесная,  чудесно  и  яичко    -    у  нас  ничего  подобного  не  видали.  Вся  деревня  переглядела  твои  подарки».
    Сообщил,  что  в  апрельском  номере    «Ежемесячного  журнала»    его  стихотворения    «Ноченька  темная,  жизнь  подневольная…»  и  «Осиротела  ночь…Заплаканный  горшок…»    опубликованы  рядом  со  стихотворением    А.Ширяевца  КладКак  бы  вскользь  попросил  друга:    «Будешь  писать,  упомяни,  полюбились  ли  тебе  эти  мои  стихотворения?». И ему хотелось услышать оценку друга.
Н.Клюев  вновь     напомнил     А.Ширяевцу  о    тяжелой  доле   поэта,  ссылаясь  на  собственный  жизненный  опыт:    «Вот  уж  не  дай  бог,  если  русское  общество  отнесется  и  к  тебе  так  же,  как  ко  мне!    Если  бы  я  строчил  литературные  обзоры,  я  бы  про  русское  общество  написал:  «Был  Клюев  в  Питере    -    русское  общество  чуть  ли  его  не  лизало,  но  спустя  двадцать  четыре  часа  русское  общество  разочаровалось  в  поэтическом  даровании    этого  сына  народа,  ибо  сыны  народа  вообще  не  способны  ездить  в  баню  с  мягкими  господами  и  не  видят  преображения  плоти  в  педерастии».  В  феврале  был    в  Санкт-Петербурге  .  Клычков,  поэт  из  Тверской  губернии  из  мужиков,  читал  там  в  литературном  интимном  театре  под  названием  «Бродячая  собака»  свои  хрустальные  песни,  так  его  высмеяли  за  то,  что  он  при  чтении  якобы    выставил  брюхо,  хотя  ни  у  одной  петербургской  сволочи  нет  такого  прекрасного  тела,  как  у  Клычкова.  Это  высокий,  с  сокольими  очами  юноша,  с  алыми  степными  губами,  с  белой  сахарной  кожей». 
Н.Клюев    продолжал    избегать  давать оценки     стихотворениям     А.Ширяевца.    «Стихов  твоих  я  не  поправляю    -    это  будет  вредно  для  тебя,  -  писал  он.    -  .  В  письмах  писателям  я  расхваливаю  тебя  на  все  корки.». 
  Только    в  некоторых  случаях    он  высказывал    замечания.    «В  твоем    «Кладе»    плоха  четвертая  строфа  и  от  литературщины  последняя  строфа,  -  писал    Н.Клюев,  -    В  четвертой  строфе  два  шелудивых  слова  «кто-то»  и  «чьих-то»,  и  нет  гармонии  красок,    -    ведь  лес    не  комната  для  прислуги,  где  шепот  чьих-то  голосов…    -    и  скрипит  кровать.  Я  бы  написал  так: 
В  дуплах  ветра  перезвоны
Али  сходбище  бесов?!
Кто-то  бродит  потаенный
Меж    насупленных  стволов»
У  Ширяевца  в  «Ежемесячном  журнале»  этот    текст  выглядел  так: 
Темень…Шорохи  и  стоны,    -
Не  русалочий  ли  зов?! 
Кто-то  бродит  потаенный,
Шепот  чьих-то  голосов…
Замечание  Н.Клюева    было  учтено.    В    сборнике    «Запевка»  (1916)    переработанная    строфа    «Клада»    зазвучала  так:   
Темень…Шорох…  Чьи-то  зенки…
Словно  уголь…  Хвост…  Рога…
Кто-то  ловит  за  коленки…
Топот,  крики:  «Ага-га!»   
  Но  и  за  эти  небольшие  замечания  А.Ширяевец  был  признателен.    В  июне  1914  г.  в  «Ежемесячном   журнале  литературы,  науки  и  общественной  жизни»        напечатал стихотворение      Николаю  Клюеву как    публичное     выражение    благодарности    другу:
Говорил  ты  мне,  что  мало  у  меня  удалых  строк:
Удаль    в    Городе  пропала    -    замотался  паренек…
 
А  как  девица-царевна  светом  ласковых  очей
Душу  вывела  из  плена    -    стали  песни  позвончей,
 
А  как  только  домекнулся:    кинуть  Город  мне  пора, 
    Всколыхнулся,  обернулся    в    удалого  гусляра!
В  Чарджуй    пришла   от Н.Клюева    открытка   с  видами  Красной  избы  на  севере.    «У  нас  не  надо  картин  Горюшкина-Сорокопудова  или  Васнецовых    -    все  еще  можно  видеть  и  ощущать  «взаправду»,  -    читал  А.Ширяевец.  -    Можно  посидеть  у  настоящего  «Косящата  окна»,  можно  видеть  и  душегрейку,  и  сарафан-золотарь,  и  жемчужную  поднизь,  можно  слышать  и  Сказителя».    Рекомендовал    Ширяевцу  переехать  в  Архангельский  округ:  «Милый  Шура,  что  ты  держишься  за  лишних  20  рублей.    Подай  прошение  в  Архангельский  округ    -    попадешь  куда-либо  в  Кемь  или  город  Шенкурск    -    аль  в  село  Купецкое.    Живут  же  чиновники  с  семьями  в  наших  краях    -    не  умирают  с  голоду».   
.Почти  в  каждом  письме  Н.Клюев  жаловался  на  недостаточное    признание    его  творчества    в  обществе.  Он  не    соглашался    с  мнением  Ширяевца,  что    своей  поэзией    Клюев    уже    достойно  занял  подобающее   ему   место    в  истории  русской  литературы:  «Еще  ты  пишешь,  -  рассуждал    Н.Клюев,  -    что  если  бы  я  ничего  бы  больше  не  написал    -    то  и  старого  достаточно,  чтобы  я  «остался»…  Ну  разве  это  утешение?    Вот  Брюсов  так  не  считает  себя  «вечным»,  а  утешается  настоящим,  тем,  что  ему  приносят  цветы,  шлют  письма,  описывают  в  «Огоньке».  Меня  вовсе  не  радуют  свои  писания.  Вот  издам  еще  книжку    -    и  прикрою  лавочку:  потому  что  будь  хоть  семи  пядей  во  лбу,    -    а  Пушкинские  премии  будут  получать  Леониды  Афанасьевы    (Афанасьев  Леонид  Николаевич    -  1864  /  1865    -  1920,  поэт-  С.З.)  да  Голенищевы-Кутузовы  (Голнеищев-Кутузов  Арсений  Аркадьевич    -  1848    -  1913,  поэт  –  С.З.).  ,    -    а  тебе  гнилая  изба,  вонючая  лохань,  первачный  мякиш  по  праздникам,  а  так  «кипятоцек  с  хлибцём»,  сушик  да    день  в  неделю  крутикова  каша  с  коровячим  маслом,  безсапожица  и  беспорточница,  а    за  писания    -    фырканье  господ  поэтов  да  покровительственный  басок  господ  издателей    -    вот  и  все.  И  ты,  милый,  не  жди  ничего  другого    -    предупреждаю  тебя.  Есть  у  тебя  хлеба  кусок,  правда,  горький,  но  в  случае  писательского  успеха  тебе  не  перепадет  и  крошки.».
  Н.Клюев  не  преувеличивал    своей бедности.   Он  попал  в  черную  полосу   невезения.  Работу    в  округе  найти    не  мог,  жил  скудными    гонорарами,  которые  приходили    с  большим  опозданием.  Похоронил  мать,  на  руках  остался  70-летний  отец,  требующий  ухода  и  внимания.   
 
«Под небом Туркестана»
    Стихотворения  Ширяевца  продолжали  появляться    в российских и туркестанских   журналах  и  газетах..  Петербургский     «Народный   журнал»      напечатал     «Цыганку»,  «Хоровод»,      газета     «Туркестанский  курьер»    -    Ночь,     Шансоньетка,     «Туркестанские     ведомости»    -    Текинскую   песню,  а  журнал    «Весь  мир»    -    Музыку.   Но Александра не покидала мысль о выпуске сборника стихотворений.
Сама идея  издания  коллективного  сборника  стихотворений туркестанских   поэтов   обсуждалась в Ташкенте еще до отъезда А.Ширяевца в Чарджуй. Сразу же возникли разногласия среди желающих принять участие в сборнике. Особые претензии на руководящую роль предъявляла   сотрудница «Туркестанских ведомостей»  Анна Владимировна Алматинская,  часто публиковавшая в газете свои стихи и краеведческие очерки. А.Ширяевец относился к ней с недоверием, называя  её среди друзей  мифологическим именем Далила, возлюбленной античного богатыря Самсона, которого она предала, раскрыв секрет его богатырской силы.
А.Ширяевец был против приглашения в состав альманаха  поэтов, моральная репутация которых была подмочена. Он отзывался о них  как о «бездарных  княжеских  песнопевцах». Не получив поддержки, вышел из авторского коллектива и советовал П.Поршакову поступить точно также. «Возможно, что Далила – Алматинская будет искушать тебя,  -  писал ему  Александр, -   но ты будь тверд, как финский гранит, а ежели почувствуешь колебание, поставь условием изгнать самозваного Блока, ибо печататься рядом с таким типом верх всякого позора. Я предчувствовал, что из этого ничего не выйдет, и очень рад, что именно так и случилось. Убежден, что ты окончательно отстал от этой компании». 
Александр  одобрил  стремление Павла  выпустить  книгу  своих стихов.  «Жарь-ка, брат, отдельно выпускай свою книгу – «Под небом Туркестана», - писал он   в Ташкент. -  Собирай материал, проверь, обнюхай, хорошенько разберись, и распредели и жарь! Думаю, что дело выгорит. Этой книгой ты загладишь прежние грехи. А альманах не уйдет, да все равно при нашей разрозненности скоро не начнешь».
 Просил Павла  навести справки  о материальных затратах при   издании книги стихов в Ташкенте:  «Вот, брат, еще что. Хочу я выпустить отдельно книжку страниц в 20 под названием «Сети Города» или «Песни о Городе»… Можешь из сего заключить, что меня не страшат никакие перспективы. Взялся за гуж – не говори, что не дюж! Или пан, или пропал! Так вот, кстати, узнай в «Курантах», сколько будет стоить книжка в 20 страниц, стихи, на странице не более 32 строчек; бумага не дешевле 5 - 6 руб. (как у тебя 8) или как в их книжке с образцами шрифтов. Обложка толстая. Сколько времени будут печатать (также наш альманах). Всего экземпляров 500! Потом узнай, сколько будут стоить 300 экз. Если в цене сойдемся – пусть печатают. Материал для этой книжки подготовлю к 1 декабря. Скажи, чтобы на две книжки сделали соответствующую скидку. Пообещай также, что еще у них будем печатать».   
 С книгой  у Поршакова  вышла заминка, поэтому  стали обсуждать план выпуска    альманаха, в  авторский коллектив которого  должны   войти А.Ширяевец, П.Поршаков, Д.Кирьянов  и  Филарет  Ильин-Морозов.    25 июля1913 г. Александр   писал  П.Поршакову: «Насчет альманаха пока сдать вопрос в архив. Его можно к весне выпустить. К тому времени можно специально в туркестанском духе приготовить материал. А сейчас, как тебе известно, у меня нет ни черта туркестанского. Альманах же должен быть непременно туркестанским. Иначе никто не станет его брать, и никого не заинтересуешь. По крайней мере, преобладающий-то дух должен быть туркестанским… Пиши свои соображения. Пришли список стихотворений  и рассказов, которые ты хотел поместить в эту книгу».
К сентябрю1913 г. окончательно сложился  макет   будущего  альманаха.  14 сентября сообщил  П.Поршакову: «Начинаю излагать соображения о нашем будущем детище:
Издадим альманах втроем! Ура! Ура! Ура! При этой мысли чувствую, что меня покидает провинциальная спячка и снова «много в сердце огня».  Вот мои мысли насчет нашего альманаха (т. к. горячусь, то естественно, что мыслю невпопад, но это все равно – потом разберемся): размер альманаха, как «Ночи певучие» (изданная книга П.Поршакова  - С.З.), страниц или 32, или лучше – 48. Заглавие должен носить обязательно специфически туркестанское вроде «Под небом Туркестана» или в этом духе (поломай над этим голову). Думаю, лучше будет, если напичкаем его только стихами, дабы на обложке можно было тиснуть: «Лирика», или «Лирический альманах», но можно пустить и миниятуры из жизни Туркестана, в прозе. Так как у нас едва ли хватит стихотворного материала для 48 страниц (подразумеваю, отборного), а у меня его совсем не имеется, то в первую голову ты и Митька  (Д.Кирьянов – С.З.) под рубрикой, допустим, «Под небом Туркестана», помещаете свои вещи, касающиеся Туркестана. Затем под другой какой-нибудь замысловатой рубрикой или просто незамысловатой, вроде «Звенья» и т. д. (придумывай, черт полосатый, – у тебя больше свободного времени), запоём на разные мотивы (и здесь материал только отборный). Я даже могу втиснуть несколько песен «О Волжской старине» («Разбойник» и т. д.). Ан и выйдет стоящая внимания книжица. Печатать так с ноября-декабря, чтобы к зиме была готова. Обошлось, чтобы не дороже 15-20-25 рублей с носа. Цену назначить общедоступную, лишь бы выручить свои деньги. Думаю, что продаваться будет хорошо, при условии, если будет носить туркестанское название, и будет хоть слегка пахнуть туркестанским духом, и если цена будет невысокая».
Срабатывала практическая хватка А.Ширяевца. В его семье каждый рубль, каждая копейка была на счету. Все, что удавалось сэкономить,  тратил на покупку  книг. Свое тяжелое материальное положение от друзей не скрывал.  «Насчет финансов мои дела таковы:  - писал П.Поршакову, -  сначала я могу перевести тебе 10 руб., а остальные регулярно от 3 до 5 руб. в месяц. За пятерку не ручаюсь, но по 3 руб. буду переводить обязательно. Выпускать книгу надо, ибо без этого и жизнь не в жизнь… Если и немного потерпим убыток – черт с ним! Зато, может быть, удостоимся лестных отзывов».
Экономно предлагал относиться и к любым  расходам на издание альманаха. Когда П.Поршаков прислал  смету предусмотренных  расходов, то Александр  в ответном письме  тут же  предложил  свои  расчеты:  «Прочел расценку и прослезился – дороговато, черт возьми! Но всё равно: отступать ни в коем случае не следует, только предлагаю такую комбинацию: страниц в «Альманахе» должно быть не 64, а 48-50. Лучше потесниться и дать только лучший материал. Если у нас есть то, что зовется талантом, то это видно будет и из 48 стр., если же нет – то и 500 страниц не помогут… Итак, альманах должен быть 48 стр. по 15 страниц на каждого – и вполне достаточно. Это будет стоить нам много дешевле. Затем печатать надо не 300 экз., а не менее 400-500, – и если мы рисковали с одними стихами, то с таким сборником стыдно не рискнуть! Одно название чего стоит: «Под небом Туркестана» – а ведь и название имеет значение. Затем материал должен быть больше прозаический, нежели стихотворный, – это тоже будет играть большую роль. Пусть проза бросается в глаза – ведь меднолобая публика больше на нее обращает внимание. Итак, гряди в «Куранты», и пусть тебе высчитают стоимость 500 экз. по 48 стр. Продавать книгу надо не дороже 30 коп. – больше шансов, что ее купят. Торгуйся с «Курантами» до остервенения! Печатать же 300 экземпляров нет никакого смысла, ведь за набор и печать цена та же, что 300, что 500 экз., а разница будет только в бумаге (количестве) и брошюровке. Зато мы не останемся в убытке, – рано или поздно, но все-таки распродадим ее».
В ноябре А.Ширяевец узнал  о смерти  Филарета Ильина-Морозова. Количество авторов альманаха сократилось до трех. Рассказ Ф.Ильина-Морозова не был напечатан. А.Ширяевец предлагал  посвятить его памяти весь альманах, но друзья отговорили. Памяти друга Александр  посвятил   свое  стихотворение Мертвец. 
Каждый из авторов альманаха должен был представить для публикации прозу  и стихи. Д.Кирьянов предложил только  стихи, но А.Ширяевец был настойчив: « Митька должен дать не менее двух рассказов (можно и не из туркестанской жизни), и штук 6-8 отборных стихотворений, а без прозы пусть и не показывается!».
 О своем участии    предварительно сообщил П.Поршакову: «Мой материал: проза: «Клад», «Малярия» (из дневника больного), «Недостроенный храм» или «В горах» – последнее не отделано. «Недостроенный храм» большой ценности не представляет, зато из местной жизни, – и это ценно. Стихи: «В песках Азии», «Текинская песня», из цикла «Смерть» («Смерть» и «Мертвец»), затем: «Бурлак», «У моря» (из прежнего сборника), «Пасха», «Лесная сказка», «Цветы счастья» и еще одно-два, и достаточно. В крайнем случае, можно тиснуть «Осенний сон», лишь бы было больше прозы».
        .Ширяевец внимательно следил за ходом издания книги. Высказывал свое мнение по отбору шрифта, оформления обложки, размещения текстов.  Он предостерегал П.Поршакова: «Избегай, ради бога, безвкусицы! – ведь от этого тоже многое зависит… Стихи и проза пусть печатаются одним шрифтом. Разве можно брать для стихов такой долговязый шрифт, какой ты выбрал? Стою за одинаковый с прозой шрифт! Шрифт, выбранный тобой для обложки, прямо ужасен. Ведь это для афиш! Надо выбрать помельче. Ведь обложка-то печатается в конце, так что с ней нечего торопиться. Подумаем, выберем. Остальные выбранные тобой шрифты удовлетворительны».
 Павел  предложил свое стихотворение «Анор Гуль» поместить в сборнике после рассказа «Клад», но  Ширяевец   выразил свое несогласие:: «Паволакий! Скажи, пожалуйста: какими соображениями ты руководствовался, помещая после «Клада» – «Анор Гуль» Получается «в огороде бузина, а в Киеве дядя…» Ведь я нарочно сделал так, чтобы все, что касается Туркестана, было напечатано в первую очередь, «Клад» же будет перегородкой, отделяющей туркестанский дух (от которого телеграфные столбы в обморок падают) от материала на другие (общие) темы… И такой мудрости позавидовали бы мудрецы халдейские, но ты… Из этого мораль та, что «Анор Гуль» должна идти до «Клада» – перед «Волной» ханабадского хулигана  или после оной. С твоей программой согласен до следующего места: 1) «В сакле», 2) «В песках Азии», 3) «Текинская песня», 4) «Дервиш», 5 или 4) «Волна» и 4 или 5) «Анор Гуль», а дальше мое расписание вне конкуренции. Вникни и убедишься в правдивости слов моих. «В песках Азии» пусть печатается так, как стоит у меня – это сделано нарочно».
Недоволен был  А.Ширяевец и первоначальным оформлением обложки.  С  негодованием писал  Павлу: «Сейчас получил художественно исполненные обложки для альманаха… На одной подпись художника неясна – заговорила, значит, совесть…, на другой очень даже отчетлива. О, Зевс-громовержец, почто ты не пустил стрелу в карандаши рисовальщиков сих! Да если мы выберем такие художества для нашей книги – тогда по напечатании беги прямо в Афганистан или на какой-нибудь полюс, а то ведь собаками затравят! Ну посуди: рисунок на картоне подходит к вывеске гробовщика, на какой-нибудь мавзолей, катафалк, но ни в коем случае не подходит к книге, да еще – «альманаху»! Что это за символы там нарисованы? – Змея, крыло летучей мыши, и фигуры двух особ с физиономиями проституток, но долженствующих изображать одна – ангела, что ли, другая – не то смерть, не то выходца из голодной губернии… – стыд, срам, позор!
Второй: внизу не то цветы, не то лопухи, восходящее солнце над этими лопухами, такие же лопухи по бокам устремляются вверх (похожи еще они на хвосты драконов) и поддерживают венок, а в венке две какие-то разбойничьи рожи… Что означают сии лики, кого изображают они? Если они должны изображать портреты каких-то великих людей (каких именно? – портретного сходства нет), то ведь такие портреты ставятся только на ученических тетрадях… Встречал ли в каком-нибудь сборнике, альманахе? Если и есть, то портреты авторов того сборника, а не лиц, хотя и великих, но никакого отношения к книге не имеющих… Ведь от такой символистики придут в восторг, может быть, маляры, «живописцы» вывесок и штукатуры… Ведь одна обложка поднимет нас на смех! Такая обложка подходит для тех «журналов», которые издаются гимназистами, вообще учениками, и распространяются между собой… Говорю и еще раз скажу – избегать надо безвкусицы! Согласен ли ты с моими словами или нет? Если согласен, то передай Осокину–Ефремову, что, мол, такая обложка для нас не подходит. Рисует он недурно, но пусть нарисует что-нибудь без «символов»… Слова «Альманах» и т. д. мне нравятся, так вот, пусть он даст хоть жертвенник какой, что ли, что-нибудь, одним словом, другое… Венок, что ли, из красных цветов (розы или маки, или вместе и то и другое), костер в степи и т. д».
Во второй половине января1914 г. альманах «Под небом Туркестана» был издан. Получив сигнальный экземпляр, А.Ширяевец не скрывал своей радости в письме  Павлу: ««Альманах» – великолепен!  Ур-р-р-а-а-а!  Обложка – шедевр цветной синематографии!.. Ты – гений, хотя и прохвост! А прохвост потому, что допустил следующие ошибки: в стихотворении «Смерть» пропустил запятую после слов «Веленьем Рока», – получается бессмыслица; затем в «Кладе» вместо: «и проклинал жизнь свою неприглядную» напечатано «непроглядную», – слишком пошловато это слово. Все сие служит к умалению моих достоинств (!), и знай, может послужить к тому, что ты в одно прекрасное время не досчитаешься одной челюсти. Надеюсь – поняли?.. – Поставь хоть пером то, что следует. Половина твоих прегрешений может быть прощена за красивую обложку и не менее красивый заглавный лист. Зеленая краска ласкает мои разбойничьи взоры, и, вспоминая родные зеленые Жигулевские горы, я горю желанием всадить кому-нибудь кинжалище… Первому бы – к о р р е к т о р у…».
Альманах «Под небом Туркестана»  не вызвал  ожидаемого  интереса, какой предполагали авторы.  Покупали сборник стихов плохо. В Чарджуе книгу  выставили  на продажу  в местной аптеке, так как книжного магазина в городе не было, но была  куплена  только одна  книга. Владелец аптеки  утешал тем, что «публика здешняя вообще литературой не интересуется, а литературой о Туркестане в особенности. Знаем, мол, Туркестан и без книг».  Несколько экземпляров  продал сослуживцам со значительной скидкой.
 Отослал альманах  для отзыва в газеты «День», «Асхабад», «Газета чиновника» и журналы «Новый журнал для всех», «Златоцвет», «Известия по литературе» (Вольфа), «Бюллетени литературы и жизни», «Северные записки», «Ежемесячный журнал».   С нетерпением   стали  ждать оценки  критиков.
 
Расширение  литературных    связей
  28  сентября.  1913  г.  А.Ширяевец    обратился  к  писателю    Ивану  Алексеевичу    Бунину,    поэзию  и  прозу  которого  высоко ценил:  
  «Милостивый  Государь  Иван  Алексеевич!  Извините,  что  настоящим  письмом  я  отнимаю  у  Вас  часть  времени…  Постараюсь  изложить  свои  мысли  возможно  кратче  и  перехожу  к  сути  своего  обращения  к  Вам:    не  будете  ли  так  любезны  взять  на  себя  труд  пересмотреть    прилагаемые  стихотворения  и  сказать  мне:  есть  ли  у  меня  то,  что  называется  «дарованием»,  стоит  ли  вообще  писать  мне?    Моя  биография  такова:  я  вышел  из  народа.  Родился  в  1887  году  в  селе  Ширяево  (от  которого  и  взял  свой  псевдоним)  Симбирской  губ.  На  Волге.  Окончил  церковно-приходскую  школу  (там  же),  два  года  пробыл  в  городском  (Самара),  которого  не  окончил  из-за  неимения  средств.  Бедствовал.  Работал  на  фабрике  чернорабочим.  Служил  писцом.  В  1905  году  перекочевал  в  Туркестанский  край.  Теперь  служу  в  почтово-телеграфном  ведомстве.  Печатаюсь  с  1908  г.    в  местных  газетах  и  с  1912  г.  в  некоторых  мелких  столичных  изданиях. 
Писать  начал  не  из-за  тщеславия,  а  потому  что  не  мог  не  писать    -    все  время  лезет  в  голову  какая-то  «ересь»…  Сочинять  начал  лет  с    десяти,  с  детства  был  очень  впечатлительным.    До  сего  времени  правил  стихосложения  не  знаю,  а  просто  пишу  тем  размером,  который  мне  понравится  (когда  читаю  чьи-либо  стихи).  (…) 
.  Только  писание  и  отводишь  душу,  но  все  время  меня  гложут  сомнения,  все  время  мучат  вопросы:  стоит  ли?  Есть  ли  во  мне    хотя  микроскопическое  дарование?    Ведь  таких  стихов    на  теперешнем  литературном  рынке  тысячи.    И  вот,  не  зная  Вас  лично,    но  зная  как  писателя,  обращаюсь  к  Вам  за  разрешением  своих  сомнений,  обращаюсь    к  Вам  потому,    что  в  современной  литературе  Вы  стоите  вне  всяких    партий  и  кружковщины,  и  думаю,  что  Вы  дадите    самую  верную  оценку  моим  стихам.
Сознаю,  что  поступаю  дерзко,  отрывая  вас  этим  письмом  от  работы,  но  думаю,  что  Вы  чутким  сердцем  поэта  извините    мой  поступок.  Ведь  и  Вы,  наверное,    переживали  пору,  когда  сомнения  не  дают  покоя  т  когда  не  чувствуешь  почвы  под  ногами…  Надеюсь,  что  хоть  несколько  строк  уделите  мне,  за  что  буду  Вам  премного  благодарен.    Ваш  покорный  слуга.  Александр  Абрамов  (Ширяевец)».   
И.А.Бунин    откликнулся  быстро,    прислал  в  подарок  несколько  книг.  18  декабря  1913  г.    А.Ширяевец    восторженно    сообщал  П.Поршакову:  «Друг  Павлушка!    Не  могу  не  поделиться  с  тобой!  Внимай!    В  первых  числах  написал  я  письма…  Ив.  А.Бунину  и  Сергею  Городецкому…  приложил    несколько  стихотворений  (от  10  до  15)  и  просил  высказать  свое  мнение…  (получил  телеграмму  от  Городецкого):  приветствую    -    пишу.  Ох…  даже  жутко  делается!  Что-то  он  мне  напишет!  (получил  книги  от  Бунина):  это  прислал  Ив.  Бунин..  академик  Бунин!  Павлуша,  мне  дурно!  Ей-ей!»   
29  ноября  1913  г.  А.Ширяевец    написал    Валерию    Яковлевичу  Брюсову: 
«Милостивый  государь  Валерий  Яковлевич!    Осмелюсь  обратиться  к  Вам  с  покорнейшей  просьбой  просмотреть  приложенные  при  сем  стихи  и  высказать  свое  мнение  о  них.  Если  в  них  есть  какие-либо  достоинства,  то  куда    мне  обратиться  с  ними  для  напечатания?    Мне  26  лет.  Вышел  из  народа.  Окончил  церковно-приходскую  школу.  Два  года  пробыл  в  Городском,  из  которого  вышел  за  неимением  средств.  Служил  на  фабрике  чернорабочим-писцом.  Теперь  служу  в  П(очтово)-те(леграфном)  ведомстве.    Под  псевдонимом  «А.Ширяевец»  (  место  моего  рождения    -    село  Ширяево,  Симб.  г.  на  Волге)  изредка  печатаюсь  в  местных  газетах.    Вот  все,  что  могу  сказать  о  себе.  Извиняюсь,  что  настоящим  письмом  отрываю  Вас  от  работы,  но  мне  очень  бы  хотелось    узнать  Ваш  отзыв.  Думаю,  что  уведомите  несколько  строк    -    буду  Вам  очень  обязан.  Ваш  покорнейший  слуга    А.Абрамов-Ширяевец.  Мой  адрес:  г.Чарджуй,  Закаспийск,  Александру  Васильевичу  Абрамову.  П.  тел.  Контора». 
На суд В.Брюсова отправил     три  стихотворения:  Бурлак),   КабацкаяГробовщик.   
В  начале  декабря  1913  г.  отправил    поэту    Сергею  Митрофановичу  .Городецкому     для    ознакомления    15  своих  стихотворений.    Вскоре  из  Петербурга  пришла    телеграмма    с  подтверждением    получения    письма  и  стихов и обещанием  в  ближайшее  время    написать    обстоятельное  письмо.   Письмо  А.Ширяевец ожидал с нетерпением:   23  декабря  1913  г.    писал    П.Поршакову:   «  От  Городецкого  еще  не  получил.  Волнуюсь  дьявольски!  Наверно  ему  некогда    -    пишет  к  Рождеству    -  ведь  у  них  теперь  самая  горячая  работа». 
Молчание  петербургского  поэта    объяснялось  его  желанием    опубликовать  отзыв  о  стихотворениях  А.Ширяевца.    10  марта  1914  г.  в    газете  «Речь»    была  напечатана    рецензия  С.Городецкого  «Девять  книг»,  которая  завершалась  оценкой    альманаха  «Под  небом  Туркестана»  (1914)..  «В  лице  Ширяевца  мы    имеем  новую  поэтическую  силу,  идущую  прямо  от  земли,  как  Клюев  и  Клычков, - писал С.Городецкий. -   Песни  Ширяевца  отмечены  печатью  богоданности,  тем,  что  они  не  могут  не  петься.  В  них  мы  опять  имеем  то  драгоценное  совпадение  форм  искусства,  лично-народного  и  нашего  литературного,  которое  так  поразило  всех  в  Клюеве.  Талант  волжского  певца  силен  и  несомненен,  а  пример  Клюева  показывает,  что  русское  общество  дорожит  певцами  народа,  когда  узнает  их  и  о  них». 
  О  похвальной  оценке     сообщила    Е.Замысловская:    «Александр  Васильевич,  спешу  Вас  обрадовать  и  посылаю  Вам  вырезку  из  сегодняшнего  №  «Речи»  с  отзывом  Городецкого.    Я  уже  настрочила  Городецкому  благодарственное  письмо,  так  он  меня  растрогал  своими  хорошими  словами  о  Вас.  Если  Вы  сами  хотите  ему  написать,  вот  его  адрес:  С.-  Петербург,  Васильевский  Остров,  1-ая  линия,  4.    Я  думаю,  что  отзыв  Городецкого  будет  иметь  большое  значение,  так  как  он  сейчас  всеми  признанный  талант.  Как  акмеиста  его  еще  не  признают,  конечно,  но  как  поэта    -    все.  Если  хотите,  я  пришлю  Вам  свой  протокол,  на  его  докладе  меня  опять  выбрали  секретарем.    Это  уж  Вам,  наверно,  интересно.  Вообще  Вы  старайтесь  за  всем  следить  из  своего  «прекрасного  далека».  Я  Городецкому  наговорила,  что  Вы  за  литературой  следите  и  много  работаете.  Жаль,  что  в  отпуск  Вы  собираетесь  летом.  Тогда  уж  здесь  никого  не  застанете.  Ну,  до  свиданья,  я  тороплюсь  отправить  письмо.  Пишите.  Шлю  привет.  Е.Замысловская». 
А.Ширяевец    продолжал    переписывать,  а  иногда  и  наклеивать    в  отдельную  тетрадь  тексты  стихотворений  из  газет  и  журналов.  После ознакомления с некоторыми поэтическим сборниками   старался   кратко   высказать    свою  оценку  о  творчестве    того  или  иного  поэта.    23  июня  1914  г.  писал  П.Поршакову:  «Вчера  получил  Четки  А.Ахматовой  и  Чужое  небо  Гумилева  (…)  По-моему,  Ахматова  лучшая  из  современных  наших  поэтесс,  и  что  ценно:  чисто  русская,  настоящая  русская.  Припахивает    «светскостью»,  но  запах  этот  улетучивается,  когда  читаешь  такие  стихи: 
Я  с  тобой  не  стану  пить  вино,
Оттого  что  ты  мальчишка  озорной.
Знаю  я  -    у  вас  заведено    -
А  у  нас  тишь  да  гладь,
А  у  нас  светлых  глаз    -
-  это  можно  петь  на  деревенских  посиделках»….   
  Прочитав    стихотворение    «Половодье»  С.Клычкова,    не  мог  удержаться    от  высокой  оценки:    «Когда  читаешь  такие  стихи,  забываешь,  в  какой  трущобе  находишься». 
Понимал,  что  его  российские  собратья  по  перу  находятся   в  большинстве  случаев    в  лучших  условиях, поэтому объяснял друзьям:  «  Много  значат  условия  жизни:  к  их  услугам  все:  и  культура,  и  музыка,  и  прочие  прелести    -    как  не  запеть  соловьем?..  А  тут    -    пустыня,  шакалы    -    далеко  ли  пойдешь?    Надо  ближе  к  свету  перебираться.  Не  надеть  ли  лапти,  облечься  в  армяки  и  совершить  паломничество  к  Николашке  Клюеву  и  Сергею  Клычкову,  а?....».
Свое настроение выразил в стихотворении На чужбине:
На чужбине невеселой
Эти песни я пою.
Через горы, через долы
Вижу родину свою.
Жигули в обновах вешних…
Волга… Улица села…
В церковь солнышка успешней
Ты лебедкою плыла.
Не найти нигде чудесней
Русых кос и синих глаз!
Из-за них Кольцовской песнью
Заливался я не раз…
Я ушел… Я ждал много,
Не к сохе влекла рука…
И уплыл… А ты с крутого
Мне махала бережка.
На сторонке чужедельной
Позабыть тебя не мог…
Снится грустный взгляд прощальный,
Вижу беленький платок…
Что сулит мне воля божья?
Ворочусь ли я назад?
Пусть к родимому Поволжью
Песни звонкие летят.
«Ежемесячный  журнал»
    10  декабря    1913  г.    А.Ширяевец    выслал    свои  стихотворения    Виктору  Сергеевичу  Миролюбову,  редактору    «Ежемесячного    журнала».  Авторитет В.С.Миролюбова как издателя и редактора был необычайно высок. Издававшийся его «Журнал для всех»,  несмотря на дешевизну, был солидным, в нем печатались известные русские писатели. Среди творческой интеллигенции  укрепилось мнение: пока у Миролюбова не напечатался, то ты еще не писатель.  Издание журналов стало  основной профессией В.С.Миролюбова. Ради этого он  бросил карьеру оперного певца в Большом театре, где выступал под псевдонимом Миров.  
    «Милостивый  Государь  Редактор,  -  писал  А.Ширяевец.  -  .  Будьте  добры  просмотреть  прилагаемые  при  сем  стихи,  а  если  найдете  их  подходящими  для  «Ежемесячного  журнала»    -    напечатать  в  нем.  Вместо  гонорара    -    высылка  этого  журнала  за  1914  год.  Срок    -    по  Вашему  усмотрению»   
В  начале  1914  г.  В.С.Миролюбов   пригласил А.Ширяевца сотрудничать, но  тут же    на  правах  редактора  рекомендовал     в    стихотворных    текстах    не  использовать    редко  употребляемые    слова,     как    «мурмолки»  и  «сутолки»,  встречающиеся    в  стихотворении  Жигули.    Рекомендовал  в  редакцию    присылать  стихотворения,  которые  еще  нигде  не  печатались,  так  как  присланное Александром     стихотворение  Бурлак  уже  было  напечатано    в  журнале  «Хмель». 
«Милостивый  государь,  Виктор  Сергеевич!  –  отвечал  А.Ширяевец,  -    Благодарю  Вас  за  теплое  письмо  Ваше,  советы  и  пожелания.  Мне  радостно,  что  мои  вещи  пойдут  в  таком  хорошем  журнале.  Меня  это  окрыляет,  но  также  и  смущает:  ведь  в  нем  участвуют  лучшие  литературные  силы…  Что  значу  я  грешный    в  сравнении  с  ними!    Все  это  заставляет  меня  относиться  строже    к  своим  произведениям  и  больше  работать  над  ними.  Хотя  я  в  литературном  хоре  уподобляюсь  только  воробью    (не  всем  же  выть  соловьями!)    -    все  равно  буду  работать  и  работать,  ибо  только  и  дышу  литературой. 
А  с  «Бурлаком»  приключилась  такая  история:  весной  прошлого  года  я  посла  это  и  еще  несколько  стихотворений  Николаю  Алексеевичу  Клюеву  (с  которым  состою  в  дружеской  переписке,  но  лично  с  ним  не  знаком).  Он  написал  мне,  что  пошлет  «Бурлака»  в  какой-нибудь  журнал.  Прошло  более  полугода,  и    он  о  нем  ничего  мне  не  сообщал,  а  спрашивать  мне  было  неудобно.    Я  решил,  что  он  или  забыл  о  нем,  или  если  и  посылал  куда-нибудь,  то  оно  не  принято,  и  он  не  хочет  меня  огорчать.  И  вот,  вскоре  после  письма  Вашего  получаю  от  Николая  Алексеевича  сообщение,  что  «Бурлак»  помещен  в  московском  журнале  «Хмель».  Для  меня  было  бы  лучше,  если  бы  он  был  напечатан  в  «Ежемесячном  журнале»,  но,  видно,  не  судьба. 
«Сутолкой»  и  «мурмолкой»    постараюсь  изменить,  но  признаюсь,  так  мне  самому  больше  нравится,  хотя  и  чувствуется,  что  рифмы  слабые.    Посылаю  Вам  еще  4  стихотворения    -    будьте  добры,  разберитесь  в  них  и  уведомьте  меня  о  результатах.  Очень  прошу  Вас  не  церемониться  и  относиться,    возможно,    строже  к  моим  стихам.  Сам  я  по  своей  малограмотности  не  всегда  могу  в  них  разобраться,  а  Вы  лучше  сумеете.
Еще  раз  благодарю  Вас  за  письмо  Ваше    -    постараюсь  следовать  Вашим  советам.  Позвольте  поздравить  Вас  с  Новым  Годом,  пожелать  всего  лучшего.    От  души  желаю,  чтобы  «Ежемесячный  журнал»  получил  такое  же  широкое  распространение,  как  и  когда-то  основанный  Вами  «Журнал  для  всех».  Уважающий  Вас  А.Абрамов». 
Однако  завязавшаяся  переписка    была  неожиданно  омрачена    публикацией хвалебного   отзыва  С.Городецкого  о  А.Ширяевце. В рецензии  был  напечатан    упрек    тем    редакторам,  которые    требовали    изъятия  из  поэтического  текста    таких   малоупотребляемых  слов,  как    «сутолка»  и    «мурмолка». Это замечание    вызвало  у     В.С.Миролюбова  обиду,  которая    для  А.Ширяевца    была    полной  неожиданностью.   
«Многоуважаемый  Александр  Васильевич!  Сегодня  прочитал  в  «Речи»  С.Городецкого,  -    писал  В.С.Миролюбов.  -    Он  пишет,  между  прочим,  о  Вас:  «.Начальные  шаги  поэта,  тернисты.  Один  петербургский  редактор  просит  менять  слова    (слово  «мурмолка»  словом  «сутолка»),    -    причем  поставлен  знак  восклицательный.  Вот,  мол,  каковы  редакторы…    Хотя  я  и  не  просил  о  такой  замене,    но  рифма  меня  эта,  как  Вы  помните,  не  порадовала.  И  вот,  значит,  жалоба  на  редактора.  А  я  ваших  стихов,  как  даровитого  начинающего,    помещаю  больше,  чем  кого  другого.  В  феврале    -    страница,  причем  «Бурлак»  вышел  (не  по  моей  вине)  как  бы  перепечатанным,  да  в  марте  теперь  выйдет  страница.  Неприятно  мне  было  прочесть,  что  я  сделал  Ваш  путь  «тернистым».  За  что  же  это?  Зачем  же  жалобы  на  тех,  кто  Вас  так  печатает?  Желаю  Вам  всего  лучшего.  В.Миров.  Марок  не  присылайте,  пожалуйста».   
  Пришлось   срочно    отправлять   в  Петербург    объяснительное    письмо:  «Глубокоуважаемый    Виктор  Сергеевич!    Спешу  принести  Вам  повинную    -    хотите    казните,    хотите  милуйте…  Вы  совершенно  напрасно  обижаетесь  на  меня    -    дело  было  так:    я  послал  С.М.Городецкому  несколько  стихотворений  и  просил  его  высказаться  о  них.  Между  прочим,  писал,  что    столичные  редакторы  не  церемонятся  с  начинающими,  провинциалами    -    или  совсем  не  отвечают,  или  без  разрешения  автора  изменяют  по-своему,  или  печатают  не  только  без  всякого  гонорара,  но  даже  не  высылают  тех  номеров,  в  которых  появились  мои  вещи.  «Жаловаться»  на  Вас  я  и  не  думал    -    ведь  не  было  никаких  оснований  для  этого,  речь  же  о  Вас  зашла  таким  образом:  он  в  ответном  письме  справлялся,  напечатаны  или  нет  посланные  ему  стихи  (в  их  число  вошли  и  «Жигули»).  Я  ответил  ему  в  таком  духе:    «Жигули»  приняты  в  «Ежемесячный  журнал»,  но  так  как  редактор  предложил  изменить  рифмы  «мурмолкой»  -  «сутолкой»,  а  изменять  мне  не  хочется    -    самому  так  больше  нравится,  то,    мол,  это  стихотворение,  по-видимому,  не  пойдет,  и,  следовательно,  я  могу  им  располагать  (он  обещался  ненапечатанные  стихи  отдать  в  какой-то  журнал).  Повторяю,  я  и  не  думал  обвинять  Вас,  что  Вы  виновник  моего  «тернистого»  пути    -    это  было  бы  слишком  бессовестно  с  моей  стороны,  ведь  Вы  так  предупредительно  отнеслись  ко  мне!  Я  жаловался  на  тех  редакторов-юпитеров,  которые  десятками  швыряли  мои  вещи  в  корзину,  ответом  не  удостаивали  и  т.д.  Конечно,  все  это  меня  озлобляло,  взвинчивало  мне  и  без  того  взвинченные  службой  нервы,  и  естественно,  что  в  письме  к  С.М.Городецкому  я  излился  потоком  жалоб.  Каюсь,  что  у  меня  не  хватило  духа  заявить  Вам,  что  я  лично  против  изменений    -    слишком  я  мелкая  сошка  и  слишком  запуган,  чтобы  говорить  о  своих  хотениях  т  нехотениях.  Как  мог  я  жаловаться  на  Вас,  когда  имя  Ваше,  как  основателя  популярнейшего  в  России  «Журнала  для  всех»,  знакомо  мне  с  юношества  и,  как  человеку,  любящему  литературу,  будет  всегда  дорого.    Сожалею,  что  не  знаком  с  Вами  лично,  но  я    столько  хорошего  слышал  о  Вас    от  Н.А.Клюева,  что  люблю  Вас  и  заочно!  И  если  Вы  находите,  что  я  обидел  Вас    -    прошу  Вас  простить  меня  и  верить  моим  словам.  Дай  бог  побольше  таких  отзывчивых  редакторов,  как  Вы!». 
  А.Ширяевец    поблагодарил    редактора    за  высланный  гонорар  и  вновь  объяснил,  почему  вышла  неразбериха  с  повторной  публикацией  стихотворения  Бурлак.  В  то  же  время    он    не    скрывал,  что  отзыв  С.Городецкого  доставил  большую  радость:  «Конечно,  мне  очень  лестно  слышать  такой  отзыв,  но  до  Клюева  мне  ой-ой  как  далеко»  Из  современных   народных  поэтов  это  самый  выдающийся,  самый  самобытный.  Я  стараюсь  поступать  по  его  указаниям,  но  все  равно  таким  сильным.,  как  он,  мне  никогда  не  быть    -    таково  мое  искреннее  мнение  о  себе.  Надежды  на  себя  возлагаю  очень  мало    -    успел    чуть  ли  не  во  всем  разувериться,  мало  интереса  к  жизни  и  слишком  ленив.  Таков  мой  портрет,  таков  я  в  27  лет!  Я  не  фразерствую  и  говорю  искренно.  Одним  словом  я  истинный  сын  нашего  дряхлого  времени».
    Выслал    В.Миролюбову  изданный  в  Ташкенте    альманах  «Под  небом  Туркестана»,  сопроводив    замечанием,  что    «некоторые  вещи  в  нем  настолько  слабы,  что  не  стоит  их  и  читать,  а    поместили  их  потому,  чтобы    отзывал  Туркестаном,  но  «туркестанского»  в  нем  все  же  мало».   
С  надеждой  на  положительный  ответ  спрашивал  Миролюбова:  «Продолжать  ли  присылать  Вам  новые  стихи?  Для  меня  печататься  в  Вашем  журнале  настолько  лестно,  что  я  с  удовольствием  буду  присылать  Вам  все,  что  по-моему  будет  лучшим  у  меня,  хотя  я  ленив  на  подъем  и  пишу  мало  и  редко.  Напишите». 
  26  марта  1914  г.    В.Миролюбов  прислал  краткий,    суховатый    ответ,:  «Уважаемый  Александр  Васильевич!  Присылайте  стихов.    –  Выходит  так,  что  мы  печатаем  стихи  (Бурлак,  Жигули),  а  они  печатаются  в  других  изданиях.  Это  чрезвычайно  неудобно.  Выходит,  что  журнал  перепечатывает.  Не  надо  нас  ставить  в  такое  положение.  Надо  журнал,  Вас  печатающий,  беречь  и  блюсти  его  интересы.  Желаю  Вам  всего  лучшего.  В.Миров».   
Обида    у  В.С.Миролюбова  полностью  не  прошла,  он    даже  подписал    письмо    своим  старым  сценическим  псевдонимом.    Но  Ширяевец  был  рад  и  такой  весточке.  Отправляя    свои  стихи    в    «Ежемесячный  журнал»,    просил    редактора  относиться  к  ним  строже:
    «Глубокоуважаемый  Виктор  Сергеевич!    Шлю  еще  два  стихотворения,  -  писал  он  1  мая  1914  г.  -  Все,  что  не  понравится    -    уничтожайте.  Просил  Вас  раньше  и  опять  прошу:  относитесь  строже  к  моим  стихам.  Вообще-то  самому  автору  трудно  разобраться  в  своих  писаниях,  а  таким  не  особенно  грамотным  авторам,  как  я,    -    еще  труднее.  Вполне  полагаюсь  на  Вас,  как  на  человека  опытного  в  этом  деле».  Объяснял  свою  вину    появления  одного  стихотворения  в  разных  журналах  или  газетах,  как  это  случилось  с  «Бурлаком»  и  «Жигули»:  «Во  всем  этом  виноват,  конечно,  сам  я.    Иногда  я  делал  так:  в  разные  места  посылал  почти  одни  и  те  же  вещи,  дескать,  если  не  примут  в  одном,  то  возьмут  в  другом.  И  вот  теперь,  благодаря  этому,  получаю  от  Вас  суровые  письма,  как  будто    я  делаю  все  умышленно.  Но    «подводить»    Вас  я  и  не  думал    -    все  это  благодаря  моей  неопытности  в  литературных  делах  и  отдаленности  от  столицы.  Конечно,  больше  этого  не  повторится».
  Сообщал,  что  собирается  добиваться  перевода  в  Петербург:  «Попасть  в  Петербург    -    моя  мечта,  только  боюсь,  что  придется  там  голодать».    Просил  сообщить  адрес  Александра    Блока.   
    В  ноябрьской  книжке  «Ежемесячного  журнала»  рядом  были  опубликованы  стихотворения    Богатырь  А.Ширяевца  и    Песни  из  Заонежья  Н.Клюева,  который  писал  В.Миролюбову:  «  Вскоре  пришлю  Вам    «Избяные  песни».  А.Ширяевец  -    мой  знакомец  и,  по-моему,  подвигается  вперед.  Душа-то  у  него  хорошая,    он  молоденький  и  собой  пригожий,  а  это  тоже  хорошая  примета.».     В.Миролюбов  эту  похвалу  переадресовал    А.Ширяевцу:  «Получил  от  Клюева  поздравления  с  новым  поэтом  Ширяевцем.  Стихи  получил.  Пойдут  в  сентябре.  Книга  выйдет  двойная:  Август  –  Сентябрь.  Мало  присылаете  стихов.  Вам  теперь  нужно  работать  и  напоминать  о  себе  почаще…». 
  Такая  оценка   была по душе     А.Ширяевцу.  17  сентября    1914  г.  он    сообщает    П.Поршакову:  «Молодчина  Николашка    -    нет-нет  да  замолвит  за  меня  доброе  слово.  Спасибо  ему». 
Предложение  Миролюбова  присылать  побольше  стихов  удивило    А.Ширяевца,  «Ну,  брат,  где  же  наберу  я  столько  стихов!» - жаловался Поршакову. ..    19  сентября  1914  г.    сообщал    В.Миролюбову:    «Только  что  отправил  Вам  своего  «Богатыря»,  как  получил  теплое  письмо  Ваше.    Сознаю,  что  сейчас  мне  надо    больше  работать,  но  обстановка  моей  жизни  такова,  что  пропадает  всякая  охота  к  работе.  Вот,  Бог  даст,  к  весне  сумею  перебраться  в  Петроград  или  приблизиться  к  нему,  и  это  расшевелит  меня.  Здесь  же  я  прямо-таки  закисаю  и  вдобавок  болею.  Спасибо  Клюеву  за  хорошее  мнение  обо  мне.  Мы  с  ним  переписываемся,  и  его  советы    -    настоящий  клад  для  меня.  Шлю  Вам  мало,  потому  что  отбираю  для  Вас  только  те  стихи,  которые,  по-моему,  вышли  удачнее.  Извините  уж:  чем  богат,  тем  и  рад.  (…)  В  первых  числах  пришлю  еще  кое-что».
В  «Ежемесячном  журнале»  в  течение  года    были  опубликованы  стихотворения    ПолямБурлакУзник,    Масленица.    Жигули.    Песня,.    Кабацкая.  
    «В.С.Миролюбов,  печатавший  его  (Ширяевца  –  С.З.)  песни  в  своем  «Ежемесячном  журнале»,  обычно  скупой  на  похвалы,  указывал  нам,  критикам,  на  талантливого  певца,  пришедшего  со  своими  темами,  своими  богатыми  ритмами,  со  своим  песенным  складом,  со   своей  влюбленностью  в  Волгу,  а  старинные  песни  и  сказы  волжской  вольницы»,  -  писал   критик  В.Львов-Рогачевский. 
 
«Богатырь». Стихи и песни о войне
В  начале  нового 1914 года А.Ширяевец вновь тяжело заболел. О своем  состоянии  написал  очерк. «Малярия   (Из дневника больного)»:
«Вернулся со службы, чувствуя легкое недомогание...
Опустил занавески. Взял книгу. Но читалось с трудом: то жар, то озноб усиливались.
Думал забыться в мечтах... И уже грезился мне тот сказочный город, к которому стремился я, когда вдруг словно кто-то металлически холодными пальцами сжал мне виски. Сначала осторожно,  потом сильнее и сильнее... Я вскрикнул и выронил книгу...
Начался жар... В висках стучало,  мысли путались...
На службу не хожу. Сижу у окна и смотрю на бесконечную, песчаную степь... Желтая, голая, равнина без единого кустика. Изредка вдали покажется быстро движущийся поезд;  иногда степной ветер поднимет столбы желтей пыли, и опять та же картина...
А через день,  ровно через день, - точно по установленному кем-то расписанию, кто-то невидимый сжимает мне холодными пальцами виски... И я как пласт лежу на кровати слабый и бессильный...
Приходили знакомые - заезжал доктор. Старательно ощупал меня и утешил: «Пустяки!  Это со всеми здесь бывает!..»
А через неделю свезли, меня в больницу.
 
Низкая и узкая комната... На койках больные в желто-серых халатах... Есть несколько туземцев. Противный, специфически-больничный запах... Скучно... Тоскливо... По вечера со всех мечетей, стонут пронзительные выкрики муэдзинов, а еще сильнее угнетает чувство одиночества и затерянность среди этого, чуждого ко всему народа.
Через день, в один и тот же час, кто-то сильный и злобный повергает меня на койку, жмет холодными, жесткими пальцами виски,  горячо-горячо дышит на меня...   Бессильно-вялый валюсь я, расслабляющий жар сжигает меня...
В глазах прыгают какие-то желтые круги...
И наконец я увидел своего врага.
Это было в «установленный» день моих мучений.  Я приготовился к ним и ждал. И чуть-чуть задремал. И в полудреме-полусне увидел я желтую-желтую, бескрайную, песчаную степь... И услышал звуки дикой восточной убаюкивающей музыки... Потом увидел, как быстрее степного ветра, на горящем коне, раскидывая пески,  промчалась женщина... Потом остановилась, соскочила и подошла ко мне,  шурша желтыми шелками... Гибкая, стройная, вся она  была разодета в желтые шелка, и желтые драгоценные камни золотым блеском мерцали на ней... она откинула покрывало, и я увидел смугло-желтое, красивое и злое лицо… Уставившись на меня горящими глазами, запела гортанным голосом на непонятном языке... Закружилась в диком танце,  и музыка вторила ей. И я почувствовал как ее металлические холодные пальцы прикоснулись к моим вискам...  Я заметался в бреду...
Посмотрел в зеркало и не узнал себя. Щеки ввалились, весь желтый... Почему-то вспомнил желтую женщину.
К моему соседу по койке, туземному солдату, пришла жена и принесла розы... Перед уходом посмотрела в мою сторону, перекинулась, глядя на меня, с мужем каким-то словами, и отделив несколько роз, положила мне на стол. Я по-русски поблагодарил ее. Жадно, жадно вдохнул я в себя аромат только что сорванных цветов... Мне показалось, что силы мои увеличились от этого опьяняющего аромата, и я начинаю воскресать. И я уже позабыл, что сегодня день моих мучений. Но вот, снова зазвенела тихая музыка, и снова появилась она... Заплясала и желтые шелка слепили меня... И снова пела, но уже угрожающим голосом, и еще сильнее скала мне виски... Я взглянул на розы и задрожал: они стали желтыми, как шафран...
...За что ты мучаешь меня?! не  за то ли, что я рожден под чужим тебе солнцем?!!
И так через день,  ровно  через день».
После болезни долго приходил в себя, но молодой организм справился.
        19 февраля   прочитал   в  газете  «Асхабад»   в рубрике  «Местная хроника» о том, что П.Поршакову предложили  должность заведующего русско-туземного училища  Отамышского района  г. Мерв.  «Видел депешу Калгонова на имя Белова, в которой он очень рекомендует тебя, - писал А.Ширяевец П.Поршакову. - . Твое дело, значит, выгорит. По этому случаю и в следующем месяце не заплачу тебе ни копейки. В «Асхабаде» была заметка (дней 10 назад), что, по слухам, на такую-то должность назначается сотрудник «Ведомостей» Поршаков. Лестно это для тебя или нет?».  Одобрил будущее  перемещение  по службе своего друга   с повышением в должности и, соответственно, с заметным увеличением  оклада:  «Послужить в Мерве года два – три, конечно, не мешает. Главное – не сделаться чиновником. Если 1500-рублевая жизнь на тебя подействует так, что ты отречешься от жизни литературной – сотворю тебе анафему. Но я убежден, что ты чиновником не сделаешься»..
       Однажды  Александр пришел на работу. Все были возбуждены.  Только и говорили о наступившей войне.  Вступление  России  в  мировую  войну  в  Туркестане  было  встречено  с  большим  патриотическим  подъемом.   Сведения    об  участии  русской  армии    в  том  или  ином  сражении    печатались    в  туркестанских  газетах.  Военной  теме    посвящались    различные    информационные    заметки.  Призывами    к  победе    были  наполнены многие очерки и   статьи,  публиковались    патриотического  содержания    стихотворения  и  рассказы.
  О  том,  как  отнеслись    в  центре    России    к    войне,    А.Ширяевца  обстоятельно  информировала    Е.Замысловская,  которая    была  членом  Особой  Комиссии  Вольно-экономического  общества  и  состояла  в  отделе,  ведавшем  устройством  госпиталей  для  раненых  воинов.  Она  писала:  «Многоуважаемый  Александр  Васильевич,  Вы  спрашиваете    -    какое  настроение  в  Питере.  Мне  кажется    -  менее  определенное,  чем  в  Москве,  хотя  все-таки  видна  готовность  внести    свою  крупицу  в  общее  усилие  отразить  нашествие  полчищ  Вильгельма.  Я  занята  с  утра  до  поздней  ночи  и  потому  не  имею  времени  специально  беседовать  с  литературной  и  иной  публикой.  Но  все-таки  встречаюсь  по  вечерам  на  заседаниях  Вольно-Экономического  общества  с  депутатами  и  писателями  и  нахожу,  что  многие  захвачены  общим  подъемом. 
Сама  я  превратила  свою  маленькую  квартирку  в  лазарет  из  5  кроватей.  А  как  член  Военно-экономического  общества  принимаю  участие  в  оборудовании  большого  лазарета  на  140  кроватей.  Я  выбрана  кассиром  и  членом  хозяйственного  комитета,  делаю  все  закупки  белья,  одеял,  халатов  и  инвентаря.  Достать  все  это  очень  трудно:  раскупают  нарасхват,  и  купцы  безумно  взвинчивают  цены.  Я  пришлю  Вам  экземпляр  «Известий  Военно-экономического  общества»,  там  Вы  прочтете  подробнее  о  нашей  работе». 
Е.Замысловская  не  скрывала  своих  патриотических  устремлений.  Она    с  трудом    сдерживала  свои эмоции:  «  Меня  все-таки  тянет  на  театр  военных  действий,  -  писала  она  в  Чарджуй,  -    но  попасть  туда  очень  трудно.  Мой  сын,  18-летний  здоровый  парень,  студент  2-го  курса,  отличный  стрелок  и  выносливый  путешественник,  никак  не  смог  попасть  санитаром  на  передовые  позиции,  и  ему  пришлось  записаться  добровольцем  в  конную  артиллерию.  Он,  как  единственный  сын,  имеет  льготу  первого  разряда  и  по  возрасту  призыву  не  подлежит,  однако  он  не  мог  спокойно  продолжать  ученье,  зная,  что  там  за  нас  за  всех  народная  кровь  льется  потоками.  И  я  его  отлично  понимаю.  На  эту  тему  я  даже  поспорила  с  Сологубом.    Он,    говоря  о  моем    сыне,  нашел,  что  в  18  лет  рано  подвергать  себя  всем  тягостям  похода.    Но  я  ему  возразила  на  это,  что  сам  же  он  написал  прекрасное  стихотворение»Бойскауту»,  и  мне  кажется,  я  его  убедила.  Я  пошлю  Вам  также  первый  №  газеты  «Защита»,  который  вышел  в  Москве.    Это  издание  московского  кооператива.  Вы  же  напишите,  пожалуйста,  обо  всем  Поршакову,  потому  что  у  меня  не  будет  времени  написать  и  ему.  Я  с  заседаний  возвращаюсь  в  2  часа  ночи  и  такая    утомленная,  что  не  в  силах  писать.    Но    Вы,  пожалуйста,  не  смущайтесь  этим  и  пишите.  Я  рада  поддерживать  живую  связь  с  товарищами  по  литературной  работе». 
.  В    «Биржевых  ведомостях»  А.Ширяевец     прочитал    в    статье    С.Городецкого  «Воин-поэт»    о  мобилизации    поэта  С.Клычкова    в  армию.
  Долго  не  было      вестей  от  Н.Клюева.  «Дружище  Николай!  - писал ему 22 октября 1914 г. Александр.  -   Что  с  тобой  приключилось:  вот  уже  два  месяца  с  лишком,  как  от  тебя  нет  никаких  известий.  Не  забрали  ли  тебя  на  войну?  Читал,  что  Клычков  уже  сражается.  Жив  ли  он?    -  Дай  Бог,  чтобы  остался  жив  такой  славный  певун.  Что  нового  у  тебя,  много  ли  написал  новых  лесных  песен?    «Ежемесячный  журнал»  что-то  захромал,  и  я  не  имею  возможности  читать  тебя.    У  нас  осень    -    дожди,  слякоть,  листопад.    Силюсь  воспеть  осень,  но  дальше  слов  «Дни  осени  загадочно    печальны,  как  музыка  Чайковского…»  не  пошел.  Настроение  отвратительное,  зову  весну    -    вернись  и  оживи!  Но  до  весны  далеко…  Пиши,  не  ленись.  Шлю    привет  и  пожелания  всего  наилучшего.  Твой  Александр.  Г.Чарджуй.  Пиши!»   
Последние события   сказались     на  переписке  поэтов    «Дорогой  Николай!  –  вновь  обращался    А.Ширяевец  29  марта  1915  г. к Н.Клюеву.  -    Поздравляю  тебя  с  весной,  милой  северной  весной,  о  которой  я  так  соскучился!  Здесь  уже  давно  весна    -    внезапная,  яркая,  туркестанская…  Но  не  было  пенья  ручьев,  не  было  той  ласковости,  которой  хороша  наша  русская  весна,  а  потому  не  очарован  я  бухарской  весной…
Ты  опять  замолчал  что-то.  Вот,  милый  мой  пустынник.    что  скажу  тебе:  20-го  апреля  я  наконец-то  уеду  в  отпуск.  Поеду  в  Ширяево,  на  Волгу,  и  побываю  в  Петрограде  (рассчитываю  приехать  туда  в  первых  числах  мая).  Как  бы  нам  с  тобой  увидеться?  Не  думаешь  ли  ты  приехать  в  Петроград    -    вот  бы  хорошо  было!  Ответь  мне  скорее,  как  только  получишь  это  письмо.  Привет!  Твой  Александр.    Читал  твою  «Русь»  в  «Биржевке»    -    ярко  и  образно.    Кланяюсь  твоему  старику.  Долго  ли  ехать  до  тебя    от    Петрограда?» 
  Н.Клюев  объяснил  причину  своего  молчания:   «Любезный  друг  и  поэт  любимый!    Сегодня  узнал,  что  письмо,    посланное  тебе  недавно  по  бабе  для  отправки  на  почту,  утеряно  бабой,  и  вот  пишу  вновь.  Так  тяжело    себя  я  чувствую  за  последнее  время,  и  тяжесть  эта  особенная,  испепеляющая,    схожая  со  смертью:  не  до  стихов  мне  и  не  до  писем,  хотя  и  таких  дорогих,  как    твои.  Измена  жизни  ради  искусства  не  остается  без  возмездия.    Каждое    новое  произведение    -    кусочек  оторванного  живого  тела.  И  лжет  тот,  кто  книгу  зовет  детищем.    Железный  громыхающий  демон,  а  не  богиня-муза    -    подмога  поэтам.  Кто  не  молится  демону,  тот  не  поэт.    И  сладко  и  вместе  нестерпимо  тяжко  сознавать  себя    демонопоклонником.    (…)  У  нас  теперь  весна,  жаворонки  поют,  уток  налетело  на  плёса  дочерна. 
Как  у  вас    в  Бухаре?  Выезжаешь  ли  ты  в  Россию?    Если  выезжаешь,  то  когда  будешь  в  Петрограде?  Приблизительно  с  половины  мая  меня  не  будет  тоже  в  здешних  местах…  (…)   Присылай  свои  песни    -    но  издавать  их,  пока  война,  я  не  советую….  Твой  искреннейший  друг  и  ласково  любящий  брат  Николай  Клюев.  4  апреля    1915  год». 
    Н.Клюев  сообщил    мнение  поэта  С.Клычкова  о  стихотворениях  А.Ширяевца:  «Он  мне  писал  про  тебя,  что  ты  с  головой  человек,  но  что  стихи  твои,  которые  читал  ему  Городецкий,  нравятся  ему  местами,  но  ему  кажется,  что  с  них,  т.е.  стихов,  содрана  кожа,  иначе  говоря,  они  схематичны,  похожи  на  план  еще  не  построенного  здания.  Но  так  это  потому,  что  неволя  твоя  видна  в  песнях  твоих.  Ты  правду  сказал,  что  на  нас  с  Клычковым  ничто  не  висит,  кроме  бедности».
Войне Н.Клюев  посвятил  стихотворения Солдатка, Памяти героев,  В родном углу, «Русь, Ночь на Висле, Небесный вратарь и Гей, ризрвитесь, курганы! «Мои  военные  песни  имеют  большой  успех,    -  писал он А.Ширяевцу,  -    и  почти  каждая    вызывает    газетные  обсуждения,  но  издателя  им  как  в  столицах,  так  и  в  провинции  я  не  нашел.  Желаю  тебе  песен  могучих  и  молодых  красных  улыбок  и  ярых  кудрей    -    мой  Александр,  мой  братик,  мой  поэт  кровный!»   
А.Ширяевцу    не  хотелось   оставаться  в  стороне.  «…Столичные  витии  бряцают  на  лире  во  всю  (и  все  на  патриотический  лад),  а  мы  с  тобой  созерцаем    красоты  осени,  и  слушаем  карканье  ворон…  -  жисть!»  –  писал  он  П.Поршакову.
Писать  стихотворения  на  военную  тему  А.Ширяевец  долго  не  решался.  Когда  П.Поршаков  прислал  ему  для  отзыва  свое  стихотворение,  посвященное  войне,  то    отозвался  о  нем  критически: «Твое  стихотворение  о  раненном  разрывной  пулей  мне  не  понравилось.  Написано  искренно,  но  бестолково  (…).  Слишком  много  многоточий,  и  той    «патоки»,    о  которой  писал  Клюев  (кстати,    от  него  нет  до  сих  пор  письма).  (…)  Стихи  должны  быть  железными,  стальными,  когда  поешь  о  войне.  Я  пока  не  дерзаю    -    страшно,  ей-ей  страшно!». 
  Одним  из  первых  поэтических    откликов  А.Ширяевца    на  военные  события  была публикация   стихотворения   Богатырь  в  ноябрьском  номере    «Ежемесячного    журнала».  Александр     остался  верен  традициям  русского  народного  творчества,  его  лирический   герой  восходит  к  былинным  и  сказочным  персонажам.    
Чистым  полем  день  и  ночь  скачу,
И  бежит  за  весью  весь…
-  Змею  лютому  Горыничу
Поубавить  надо  спесь…
 
Все  на  Русь  он  что-то  зарится,
Аль  замыслил  злой  полон?
Сила  русская  не  старится,  -
Выходи,  коли  силен!
 
Чистым  полем  день  и  ночь  скачу…
Будет  радость  аль  конец,
Только  лапищи  Горыничу
Пообрубит    кладенец!
Что  там:  облако  ль  косматое,
Ты    ли    застишь    свет  дневной  ?
Чей  ты,  чудище  крылатое,
Выходи  на  смертный  бой!...
    В своих  произведениях     А.Ширяевец    отражал    настроения    человека,  находившегося  в  глубоком  тылу. В стихотворении Из дневника он писал:   
Здесь    -    покой  и  тишь…  Красиво
Золотится  листопад…
«Там»    -    растоптанные  нивы,
Вой  шрапнели  и  гранат…
 
Здесь  восходы  и  закаты
Очаруют  сердце  вновь…
Там    -    безумство…  Брат  на  брата…
Стоны…  Скрежет…  Кровь  и  кровь…
    Другое  стихотворение  продолжает  тематически   стихотворение   Богатырь,  но  лирического  героя    из    сказочного  мира    А.Ширяевец    одевает  в  простую  солдатскую  шинель,  приписывая  ему    благородные  черты  средневекового   рыцаря:
О  современном  рыцаре.
Нет  ни  лат,  ни  щита,  ни  забрала,
Ни  доспех,  ни  коня  скакуна…
Но  он  был,  где  гроза  полыхала,
Где  косила    -    губила  война.
 
Ой,  тяжки  боевые  потехи!
Пляска  смерти  во  огне  и  дыму!
Рев  свинца..  Но  идет  он  при  смехе,
Зев  могилы  не  страшен  ему!
 
Нет  ни  лат,  ни  щита,  ни  забрала,
Только  скромно  сереет  шинель…
Но  он    -    рыцарь!  Его  озаряла,
Как  и  рыцарей,    светлая  цель!
 
В  эти  дни  шел  он  к  смертному  бою,
Окровавленный  шел  впереди…
Русь!..  Венчай  же  цветами  героя,
В  красный  угол  его  посади!
 В   «Туркестанских   ведомостях»  были напечатаны   стихотворения    Казаки,    Солдат. .  Поэта захватила  патриотический настрой     защитников  Родины.  Он глубоко   не  вникал  в  причины  возникновения  войны,  не  ставил  под  сомнение    проводимую  царским   правительством военную политику.   Был убежден,  что  его  Родине  угрожает  враг,  поэтому  для  отпора  агрессора  нужно  позабыть  все  внутренние    противоречия и     все  усилия   направить   на долгожданную   победу.    Вера    в  величие    и  непобедимость  России  у  него  была  искренней
Родине
Сыновним  сердцем  чую,  знаю…
Идешь  к  победе  из  побед.
О,  Русь,  великая,  родная,
Все  ярче  славы  твоей  свет!
Настанет  час,  и  склонит  выю
Кичливый  враг,  и  гром  мортир
Затихнет,  новую  Россию
Увидит  потрясенный  мир.
Молв  о  тебе,  из  края  в  краю
Перелетит  весь  белый  свет…
-  Вперед,  великая,  родная!
-  Иди  к  победе  из  побед! 
    3  февраля  1915  г.    писал    И.Бунину:  «Глубокоуважаемый  Иван  Алексеевич,  будьте  так  добры,  просмотрите  два  стихотворения    -    не  подойдет  ли  которое-нибудь  из  них  для   редактируемого  Вами  сборника  «Клич».  Ваша  прошлогодняя  открытка  с  Капри  скрашивает  мою  жизнь  и  заставляет  больше  работать  над  собой.    Виктор  Сергеевич  Миролюбов,  вероятно,  лично  Вам  известный,  приютил  меня  в  своем  «Ежемесячеом  журнале»    -    спасибо  ему.  Ради  бога  извините,  что  лезу  к  Вам  со  своими  виршами    -    живя  в  такой  глуши,  не  только  возмечтаешь  о  «Кличе»,  но  натворишь  что-нибудь  еще  горше.  Да  и  русское  «авось»  толкает…  Если  не  затруднит  Вас  ответ  в  2  –  3  строчки    -    ответьте.    Извиняюсь  еще  раз.  Желаю  Вам  всего  лучшего.  Искренне  уважающий  Вас  Александр  Абрамов-Ширяевец.».   
  И.Бунин  из  присланных  А.Ширяевцем    стихотворений    отобрал  Зимнее,  которое  было  опубликовано    в  книге  «Клич.  Сборник  на  помощь  жертвам  войны.  Под  ред.  И.А.Бунина,  В.В.Вересаева,  Н.Д.Телешова.    М.,  1915,».   5  марта  1915  г.  он   известил    А.Ширяевца:  «Одно  Ваше  стихотворение  напечатано  в  «Кличе»». 
Там,  далече,  в  снежном  поле,
Бубенцы  звенят.
А  у  месяца  соколий,
Ясный  взгляд.
 
Во  серебряном  бору
Дрогнет  леший  на  ветру,
Караулит  бубенцы…
Берегитесь,  молодцы!    .
По  инициативе  редакции  газеты  «Туркестанские  ведомости»    под  рубрикой  «В  помощь  раненым  русским  воинам»    в  типографии  при  канцелярии  Туркестанского    Генерал-губернатора    была    отпечатана  книжечка    «Богатырь.  Стихи  и  песни  о  войне  Александра  Ширяевца»  (1915,  24  с.).  Издание  было    благотворительным,  о  чем  на    обратной  стороне  титульного  листа  уведомлялось:  «Весь  сбор  с  изданий  «Туркестанских  ведомостей»    «Стихи  и  проза»    поступит  в  пользу  раненых  Русских  воинов».
.    В  сборник  были  включены  стихотворения,  восхваляющие    непобедимость  России,    величие  ее  государственной    символики, героизм русских воинов, отношение к военным событиям в глубоком тылу.    В  сборник    «Богатырь»    вошли    стихотворения:  Богатырь,    То  не  цвети,    Солдат ,    Песня  о  современном  рыцаре,  Царская  дочь,    Из  дневника,    Из  Рождественского  дневника,    У  рояля,    Так  просто,    Казаки,    Раненый  (из    письма),  Ворожба    (святочный    рассказ),    Двуглавый  орел,    Родине,    СестрицеВоин
    Критик    Клейнборт  Л.    в  обзорной    статье    «Поэты-пролетарии  о  войне»  в журнале  «Современный  мир» (Пг,  1916,  №  3  )   обратил внимание на издание в Ташкенте   сборника    «  Богатырь.  Стихи  и  песни  о  войне  Александра  Ширяевца».  
Стихотворения А.Ширяевца, воспевающие величие  народного духа, красоту русской природы, прелести  народных  традиций   и верований,  к тому же написанные живым  поэтическим языком,   вызывали  интерес  у    местных    поэтов  и    читателей.    14  января    1915  г.  в    «Туркестанских  ведомостях» эти  настроения  выразила  в  стихотворном послании ташкентская поэтесса    София  Око-Рокова: 
Александру  Ширяевцу
Привет  тебе,  мой  брат  по  лире!
Меня  пленил  твой  смелый  стих:
В  нем  есть  размах  славянской  шири,
В  нем  пышет  Русью  каждый  штрих!
Витиеватостью  убогой
Не  щеголял  перед  толпой,  -
Идешь  своею  ты  дорогой,  -
Дорогой  верной  и  прямой.
Тебе  мила  вся  Русь  святая,
Ты  веришь  в  мощь  ее  основ.
Их  дух  и  доблесть  воспевая,
Не  ищешь  ты  ходульных  слов.
Красу  отчизны  необъятной
Впитав  отзывчивой  душой,
Ты  в  ярких  образах  понятных
Ее  рисуешь  пред  толпой…
Уклад  Руси,  ее  природа,
Преданья  старины  глухой,
Величье  русского  народа,  -
Все    -    воспевается  тобой.
И  песнь  твоя  неугасимо
Вливает  в  душу  яркий  свет…
Прими  ж,  Баян  земли  родимой,
От  сердца  русского  привет!
 
Суриковский  кружок.  Сергей Есенин.
    А.Ширяевец  навел  справки  о    московском    Суриковском  литературно-художественном  кружке,  организованном    в  1872  г.  поэтом-крестьянином  Иваном  Захаровичем  Суриковым,  издателем     литературного  сборника    «Рассвет»,    объединявшего    писателей    из  народа.  После  его    смерти  кружок  возглавили  поэт  С.Д.Дрожжин,  затем  М.Л.Леонов-Горемыка  (отец  писателя  Леонида  Леонова).  В  1913  г.      совет возглавлял    Г.Д.Деев-Хомяковский..   
  В   «Уставе»   отмечалось,  что    «Суриковский  литературно-музыкальный  кружок  писателей  из  народа  имеет  целью  объединение  и  взаимопомощь  писателей    в  их  литературной  и  музыкальной  деятельности…».    При  кружке  существовала  касса  взаимопомощи,  имелось   кооперативное  издательство.  Члены  кружка  устраивали  выставки  литературных  работ,  печатали    сборники.    В  «Ежемесячном  журнале»  (1915,  №  6)   отмечалось,  что  Суриковский  кружок  «стремится  бросить  луч  света  в  душу  каждого  крестьянина,  фабричного  рабочего,  конторщика,  торгового  служащего  и  проч.,  чтобы  они  глубже  сознавали  свое  человеческое  я…».    Уставные  требования    вполне  устраивали  А.Ширяевца.    Вступление,  пусть  и  заочно,  в  Суриковский  кружок    казалось ему     наиболее    удачным  выходом  из  тоскливого  одиночества.   
    6  июля  1914  г.  написал  Г.Дееву-Хомяковскому:  «Я  ведь  служу  теперь  в  почтово-телеграфном  ведомстве.  От  деревни  отстал  (…)  влез  в  чиновный  мир  )…).  Мыслить  я  должен  не  так,  как  мне  нравится,  а  так,  как    предписывают  разные  циркуляры  и  отношения  (…)  Ничего  не  поделаешь,  жрать  захочешь,  так  не  только  чиновником  сделаешься,  а  хуже…(…).    Ну  пока  будет  об  этом.  Скажу  одно:    я  с  гордостью  думаю,  что  я  сын  народа,  и  тянет  меня  в  деревню,  тот  же  мир,  в  который  затолкнула  меня  судьба,  противен  мне  и  омерзителен.  Только  и  отвожу  душу  песней».
  А.Ширяевец    уговаривает  вступить  в  кружок     также приунывшего  Павла Поршакова,    которому    писал    18  октября  1914  г.:    «  Вчера  послал  тебе  устав  Суриковского  кружка.  Чего  опять  заныл?    Виноваты  сами,  что  треплемся  в  таких  трущобах,  среди  публики,  которую  не  прошибешь  ни  пушкинскими,  ни  бунинскими  стихами.  Будем  жить  своей  потаенной  жизнью,  а  на  все  прочее  наплевать.    Важно  то,  что  мы  не  обыватели,  а  поэты.  Пусть  самые  микроскопические,  а  поэты.    Чуткие  души  поймут  нас  и  не  посмеются  над  нами.  …  Ты  ропщешь,  что  школа  опостылила  тебе,  но    ты  ведь  почти  полгода  свободен,  как  же  я  должен  чувствовать,  живя  среди  диких  дикобразов,  как  мои  коллеги,  и  даже  не  смея  мечтать  не  только  о  3  -  4  месяцах  свободы,  но  и  3  –  4  неделях?  И  такая  жизнь  тянется    вот  уже  десять  лет  (в  феврале  будет  ровно  десять  лет,  как  я  попал  в  эту  кабалу).    Этой  ночью  на  дежурстве  не  спал  ни  одной  минуты.  Вышел  из  конторы  злой,  как  тигр,  но  лишь  появились  мысли  о  разных  сборниках,  альманахах,  и  уныние  и  усталость  полетели  к  черту.  Можно  ли  ныть,  когда  в  мире  есть  искусство?    -    нет,  нет  и  нет!  Буду  ходить  в  опорках,  но  не  изменю  «наукам  сладким  и  молитвам». 
    Просил  друга  не  обижаться  за  высказанные   замечания,  предлагал    таким  же  критическим  оком  посмотреть    и  на    свои  новые  стихотворения.
  «Ты,  конечно,  не  рассердишься,  - писал Александр в Ташкент, -  я  пришлю    тебе    свои  стихи  и  прошу  также  не  стесняться    -    ведь  это  нам  на  пользу  обоим.  ..Помнишь,  как  расщелкал  меня  Клюев?  Неужели  его  советы  должны  пропасть  даром?  (…)  Или  не  писать  совсем  или  писать  так,  чтобы  у  читающих  загорелась  душа…  Надо  (…)  расстаться  с  красивыми  погремушками». 
    Самокритично    оценивая   свое  творчество,  Александр    такую  же  требовательность  предъявлял    близким  друзьям. Присланная для просмотра    поршаковская    «Автобиография»   позволила  ему  высказать   свое  мнение о значимости писательского труда:  «Автобиография  написана  хорошо,  но  очень  длинна.  Когда  ты  будешь  Клюевым,  Клычковым,  можно  и  такую  написать…    Помнишь,  как  расщелкал  меня  Клюев?  Неужели  его  советы  должны  пропасть  даром?    Или  не  писать  совсем,  или  писать  так,  чтобы  у  читающих  загорелась  душа.    Чем  взяла  Ахматова?    -  искренностью,  оригинальностью,  а  ведь  талант  у  нее  не  бог  ахти  какой!..  Чем  взял  П.Радимов?    Тоже  искренностью,  талант  тоже  не  ахти  какой.  Выпиши  его  книгу обязательно!..   Надо  зашагать  по  верной  дороге  и  распроститься  с  красивыми  погремушками.  На  меня  душ  Николая-Затворника  (Клюева  –  С.З.)  всегда  действует,  хочу,  чтобы  и  на  тебя  подействовал.  Я  вот  написал  стихотворение  («Вдова»  -  С.З.),  может,  какая-нибудь  швеечка  и  прослезится,  но  если  пошлю  Клюеву,  опять  даст  взбучку…  Итак,  уподобимся  древним  алхимикам  и  будем  искать  составы,  чтобы  делать  золото.  (Синим  карандашом  дописал  на  полях).  Помни:  работать  и  работать!». 
В    постоянном    творческом  труде    А.Ширяевец  видел  основной  смысл  своей    дальнейшей  жизни.
Из  Москвы    получил    от    Вл. Лазарева    письмо  с    предложением    принять  участие    в    новом  журнале  Суриковского кружка    «Друг  народа».    23  декабря  1914  г.  А.Ширяевец   ответил:    «Шлю  несколько    стихотворений  для  «Друга  народа»,  заявление  о  принятии  меня  в  члены  кружка  и  членские  пять  рублей.  Автобиографию    вышлю  в  начале  января.  Шлю  приветы  и  поздравления  с  праздниками  всем  членам  кружка.    Желаю  успеха  «Другу  народа».  С  уважением  А.Абрамов.  P.S.  Письмо  от  Вл.  Лазарева  получил,  поблагодарите  его.  А.А.» 
  Заявление А. Ширяевца   о приеме  в Суриковский литературно-музыкальный кружок  поддержал  своей  рекомендацией    поэт    С.Д.Фомин.    Вскоре    в  Чарджуе     был  выслан    членский  билет: 
  «Суриковский  литературно-музыкальный  кружок.
Действителен  1  год.
Билет  №  112  выдан  действительному  члену  Александру  Васильевичу    Абрамову». 
Вступление в Суриковский кружок  связано с  началом   дружбы  С.Есенина  и  А.Ширяевца.    Обоих  молодых    поэтов  роднило  многое, особенно  на    начальном    этапе  творческого  пути.  Оба  были  выходцами  из    деревенской  среды  и    считали,  что  нравственную  основу  русской    нации  составляет  крестьянский  мир.  С  раннего  детства    оба    впитали    богатство  и  красоту   русского  устного  народного  творчества.    Начальное  образование    получили    в    церковно-приходских  школах.  Оба   самостоятельно, полагаясь только  на свой талант,     предпринимали  попытки    заявить  о  себе  поэтическим  словом.    Оба    в  дальнейшем    повышали    свое  филологическое  образование  в    негосударственных    высших  учебных  заведениях  (Есенин  в  Народном  университете  Шанявского,  а  Ширяевец  в  Туркестанском  народном  университете). 
«В  творчестве  обоих  поэтов  раннего  периода,  -  справедливо отмечает Т.К.Савченко,  -    встречаются    и  одноименные  стихотворения,  написанные  приблизительно  в  одно  и  то  же  время:  например,  «Разбойник»  Ширяевца  (1916)  и  «Разбойник»  Есенина  (1915),  которые  сближают  общие  народнопоэтические  традиции,  родство  воссоздаваемых  характеров.  Написанные  независимо  друг  от  друга  отдельные  произведения  двух  поэтов  перекликаются  не  только  своими  совпадающими  во  многом  сюжетами,  но  и  основными  чертами  героев,  единством  лексико-синтаксического,  ритмического,  интонационного  и  эмоционального  строя,  отмечены  печатью  истинной    национально-художественной    самобытности».
Таковы,  например,  стихотворения  Есенина  «Плясунья»  и  Ширяевца  «Гармонист»:
Есенин                                                                       Ширяевец
Ты  играй,  гармонь,  под  трензель,                       Ты  играй,  играй,    гармоня,
Отсыпай,  плясунья,  дробь                                     Будь  с  припевками  в  ладу…
 
Первым  руку  дружбы  протянул  С.Есенин.    21  января  1915  г.  он  написал  письмо  А.Ширяевцу    на  бланке    Суриковского    литературно-музыкального    кружка: 
«  Александр  Васильевич!  Приветствую  Вас  за  стихи  Ширяевца.  Я  рад,  что  мое  стихотворение  помещено  вместе  с  Вашим.  Я  давно  знаю  Вас  из  ежемесячника  («Ежемесячного  журнала»)  и  по  2  номеру  «Весь  мир».  Стихи  Ваши  стоят  на  одинаковом  достоинстве  стихов  Сергея  Клычкова,  Алексея  Липецкого  и  Рославлева    Хотя  Ваша  стадия  от  них  далека.  Есть  у  них  красивые  подделки  под  подобные  тона,  но  это  все  не  то.  Извините  за  откровенность,  но  я  Вас  полюбил  с  первого    же  мной  прочитанного  стихотворения.  Моих  стихов  в  Чарджуе  Вы  не  могли  встречать,  да  потом  я  только  вот  в  это  время  еще  выступаю.  Московские  редакции  обойдены  мной  успешно.  В  ежемесячнике  я  тоже  скоро,  наверное,  появлюсь.
Есть  здесь  у  нас  еще  кружок  журнала  «Млечный  Путь».  Я  там  много  говорил  о  Вас,  и  меня  просили  пригласить  Вас.  Подбор  сотрудников  хороший.  Не  обойден  и  Игорь  Северянин.  Присылайте,  ежели  не  жаль,  стихов,  только  без  гонорара.    Раскаиваться  не  будете.  Журнал  выходит  один  раз  в  месяц,  но  довольно  изрядно.  Кстати,  у  меня  есть  еще  Ваше  стихотворение  «Городское».  Поправьте,  пожалуйста,  последнюю  строчку.  «Не  встречу ль  я    любезного  на  улице  в  саду»    -    переправьте  как-нибудь  на  любовную  беду.  А  то  уж  очень    здесь  шаблонно.  Строчки  «что  сделаю-поделаю  я  с  девичьей  тоской»    -    краса  всего  стихотворения.  Оно  пойдет  во  2  номере  «Друг  народа».  Если  можно,  я  попросил  бы  карточку  Вашей  собственной  персоны.  Ведь  книги  стихов  у  Вас  нет.  Очень  рад  за  Вас,  что  Вашу  душу  деаушка-царевна  вывела  из  плена  городского.  Вы  там  вдалеке  так  сказочны  и  прекрасны.  Жму  Вашу  руку.  Со  стихами  моими  Вы  еще  познакомитесь.  Они  тоже  близки  Вашего  духа  и  Клычкова.  Ответьте,  пожалуйста.  Уважающий  Вас,    Сергей  Александрович  Есенин». 
Так  началась  многолетняя  дружба  С.Есенина  с  А.Ширяевцем.    В  феврале  1915  г.  на  вечеринке,  организованной Н.И.Колоколовым,      С.Есенин  беседовал    с  Д.Н.Семеновским,  который  впоследствии    вспоминал:    «Перелистывая  книжку  «Нового  журнала  для  всех»,    Есенин  встретил  в  ней  несколько  стихотворений  Александра  Ширяевца    -    стихи  были  яркие,  удалые.  В  них  говорилось  о  катанье  на  коньках,  на  санках,  о  румяных  щеках  и  сахарных  сугробах.  Есенин  загорелся  восхищением: 
-  Какие  стихи!  –  горячо  заговорил  он.  –  Люблю  я  Ширяевца!  Такой  он  русский,  деревенский!» 
Такое    мнение  о  Ширяевце  С.Есенин  сохранил  до  конца  жизни.    С.Фомин,  который  дружил  с  обоими  поэтами,  отмечал:  «Сергея  Есенина  окружало    множество  друзей-приятелей,  с  которыми  он  выступал,  печатался,  выпускал  манифесты,  пил.  Но  никто  так  духовно  не  привлекал  Есенина,  как  этот  скупоречивый,  вдумчивый,  широкоплечий  увалень-парень  в  картузе  и  огромных  яловочных  сапогах    -    Александр  Ширяевец».
В  первом  номере    журнала    «Друг  народа»  (1915)  на  третьей    странице    были  напечатаны  стихотворения  С.Есенина    Узоры  и  А.Ширяевца    Хоровод
    Получив  первый  номер  журнала  «Друг  народа»,  А.Ширяевец  обнаружил,  что  текст    его  стихотворения  Хоровод  кем-то    отредактирован.  Сделали это   без  согласования  с  ним.  Его  самолюбие  было  задето.    5  февраля  1915  г.  написал    Г.Д.Дееву-Хомяковскому:  «Благодарю  за  высылку  «Друга  народа»,  но,  пожалуйста,  скажите  кому  следует,  чтобы  моих  стихов  не  изменяли  и  не  сокращали,    -    пусть  уж  лучше,  если  не  нравится,  совсем  выбрасывают,  чем  переделывать  по-своему».
  Можно  предполагать,  что  из-за    этого    протеста    второй  номер  журнала    вышел  без    стихотворения    А.Ширяевца,  хотя  С.Есенин  обещал    в  нем    его  опубликовать.
В  дальнейшем  связь  А.Ширяевца  с  Суриковским  кружком    не  получила  развития.  
 
Поездка   в Ширяево
В  апреле    1915  г.    А.Ширяевец    добился  разрешения  уйти    в    отпуск.  И.Шпак  вспоминал:  «Отсюда  же,  из  Чарджуя,  он,  заняв  50  рублей,  поехал  в  4-м  классе  на  Волгу,  в  родное  Ширяево  и  даже  вниз  и  вверх  по  Волге» 
В  родном  Ширяево  Александр   не  был  десять  лет.  Близких   родственников  у него   в  поселке    не  было.    Некоторые  из  бывших    друзей  детства    уехали,  другие  обзавелись  семьями.   Только старожилы      его  помнили и душевно приветствовали.  Свои  впечатления    А.Ширяевец  выразил  в  стихотворении   Май  1915  г.
На  Волге  я…  В  Ширяеве  я  снова,
Десятка  весен  в  жизни  нет  как  нет…
Брюхатые  солидные  Самковы
Неколебимы  под  обвалом  лет…
 
Бесштанные  согнулися  Микиты,
И  больше  в  бороды  вплелось  седин…
Все  также  чрезвычайно  деловито
Затылки  чешут…  Разговор  один:
 
-  Самара…  Волга…  Камень…  О    путинах,
Напасти  неожиданной    -    война…
-  Ионова  скончалась  Акулина,
Вот  только  что  была  схоронена.
 
Когда  «Москвич»  ссадил  меня  на  пристань,
Все  те  же  чары  у  родной  реки…
Лишь  рядом  граммофон  горланил  быстро,
И  новые  орали  пареньки…
 
Да  вот  еще:    у  Пелагеи  –  крали
С  пяток  детей    -    хоть  под  венец  сейчас…
Да  на  лицо  морщины  набежали
И  нету  прежних  васильковых  глаз…
 
Тянулись  горы  к  ласкам  солнца  вешним,
Стучал  буксир,  цвел  девичий  платок,
Кургузый  камень  был  на  месте  прежнем,
Да  вот  вбежать  на  горы  я  не  мог…
  5 мая    писал    в Ташкент:  «Милая мама!  Вот уже третий день, как я в Ширяеве. Я хотел остановиться у Гановых, но у них случилось несчастье, скончалась  тетка Акулина. Хоронили ее в тот же день, когда я приехал в Ширяево. Остановился у Михаила Николаевича Колчина.  На пароходе встретился с Самковым и мельником Славиным. Хотел переплыть на лодке в Царевщину, побывать у Ивана Колчина, но меня слегка лихорадит и я побоялся получить более сильную лихорадку от воды. Может быть заеду к ним на обратном пути.
Разыскал могилу отца и сегодня отслужил там панихиду. Позвал Матрену Павловну Львову и бабушку Колчина.  Сегодня ночью сяду на пароход и поплыву в Саратов, к дяде, дня на три, а оттуда уже вверх по Волге до Твери или до Рыбинска. Тебе так много поклонов, что в письме все не поместишь. Передам лично.  Ну, пока все. Береги свое здоровье. Целую тебя. Любящий тебя твой сын Александр» 
Сходил  на  сельское  кладбище, которое  сельчане  называли  мазарки.   Сразу  не  мог  найти    могилу  отца.  Женщины  посоветовали    обратиться  к    старому  знакомому  Максиму  Ионову,  который  и  помог  разыскать  захоронение.  Этому  эпизоду посвящено  стихотворение  Весть (На  мазарках):
Как  много  новых  вечных  постояльцев!
Отцовский  холм  сыскать  не  в  силах  я.
Десяток  лет!    Бреду  стопой  рыдальца,
Кресты…  кресты…  в  них  вся  душа  моя.
 
Не  этот  ли?  ..  Но  вот  свинцовой  гирей
Вдруг  ноги  наливаются    -    здесь…  здесь!
Нет,  не  один  я,  не  один  я  в  мире!    -
Отец  из  гроба    Саньке  подал  весть!
Встретился  с  Анисьей,  за  которой  ухаживал    в  юности.  Это  она    прощально  махала  платком  с    берега,  когда  Александр    десять  лет  тому  назад  покидал  Ширяево.  Время  не  пощадило    былую    красоту    девушки.
А  вот  «она»…  Морщина  за  морщиной
Лицо  волнуют…  Замер,  как  взглянул!    -
Анисья    ли?..    -    «Я…  я…а  это  -    сын  мой…»
-  Здоровый  парень!    -  «Первый  утонул…
Женились?..»    -    Нет    -    «Да  ну?..»
-  Ей-богу,  нету!
«Да  от  чего  ж?»    -    Невест  всех  прозевал!..
Глядит,  не  веря…    -    Песенка  допета!
Платок  узорный  больше  не  махал.
Александр   съездил    к  дяде,  Абрамову  С.И.,    в  Саратов.    О  встрече      можно  судить   по  содержанию    стихотворения    Дядя: 
Когда-то,  в  юности,  ты  печки  клал.
Потом  ты  стал  солидным  мещанином…
В  Саратове,  мне,  в  сквере  изливал
Заветную,  давнишнюю  кручину.
 
-  Люблю  с  ружьем  я  по  лесу  бродить
И  в  поле  радостно    -  с  весенним  цветом.
Все  некогда…    -    Эх,  дядя,  стало  быть
И  ты  немного  был  в  душе  поэтом.
Побывал  в  Нижнем  Новгороде,  любовался    слиянием    Оки  с  Волгой,  осмотрел  Кремль,  сходил  на  ярмарку.  После    длительного отсутствия     здесь  все  по-прежнему  было  родным,  радовало  душу,  пробуждало  поэтические  чувства.    В  цикле    из  «Волжского  альбома»    появилось  новое  стихотворение  Нижегородка
Печально-ласковые  взоры
Полны  нездешней  красоты.
Тебе  все  грезятся    печеры
И  заповедные  скиты… 
 
Уйдешь  из  мира,  примешь  схиму,
Схоронишь  девичью  красу.
И  узришь  крылья  серафима
И  в  темной  келье,  и  в  лесу…
 
И  не  уронишь  на  Земь  четки,
Не  побледнеешь  у  ворот,
Когда  увидишь,  что  на  лодке
Жених  твой  мимо  проплывет.  
 
В северной столице
 Недолго гостил Александр в Ширяево. Простился с земляками и выехал в Петроград, куда прибыл в середине мая.  Ехал он речным путем, минуя Москву.
 В  северной  столице    поселился  в    дешевом  номере    гостиницы  Протасовой  на  Пушкинской  улице.  Первые  дни    посвятил  знакомству    с  Петербургом.  Он  помнил  советы  Н.Клюева,  который    предлагал    сходить    в  исторический  музей,  в  кустарный  склад,  музей  Александра  Ш  Особенно  советовал    просмотреть    картины    художника  Рериха.    Не  все  удалось    осмотреть,  но  был в восторге от самого  вида    города, такого  величественного  и громадного.  Свои  первые  впечатления    А.Ширяевец   воспел поэтически: 
В  туманном  утре  Невским  я  иду
И  сам  себе  не  верю:  вот  так  штука!    -
Куда  хватил!  А  если  не  найду,
Кого  мне  надо?..  То-то  будет  мука,    -
Знакомых  ни  души!    Впились  глаза
В  невиданно-роскошные  витрины.
Корабль…  Нева…И  дух  мой  занялся,
Как  Медного  увидел  Исполина!   
20  мая    А.Ширяевец    побывал    в  редакции  «Ежемесячного  журнала».  Ему  выдали    аванс  10  рублей,  что  было  очень  кстати.    О  его    приезде  редактора  В.С.  Миролюбова    уведомил  16  апреля  Н.Клюев:  «В  первых  числах  мая  к  Вам  зайдет  Александр  Ширяевец,  к  тому  времени,  может,  и  я  буду  в  Петрограде,  то  Вы  пошлите  Ширяевца  ко  мне…»   
В  редакции  узнал,  что  Н.Клюев  еще  не  приехал.    Встреча  поэтов,  о  которой  они  оба  мечтали,    не  состоялась.  Не  удалось  повидаться  и  с  Сергеем  Есениным,  который  уехал  в  родное  село    Константиново.
Были  неожиданные,  но  приятные  знакомства.    Такой  была  встреча  с  Александром  Грином,    известным    беллетристом,  автором     нескольких    циклов    рассказов    с  необычными  приключенчески-фантастическими  сюжетами:  «Шапка-невидимка»  (1908),  «Штурман  «Четырех  ветров»  (1910),    «Пролив  бурь»  (1913),  «Позорный  столб»  (1913),  «Загадочные  истории»  (1915).  В  1913  г.  в  петербургском    издательстве  «Прометей»  напечатали   трехтомник  произведений  А.Грина.  Мужиковатый  провинциал  с  поэтической  душой, каким представился ему А.Ширяевец,      вызвал   интерес.  Одобрил  желание  Александра   перебраться    из  Туркестана    в  Петроград,  даже  предложил    первое  время  пожить  к  него.    «Грин  обещал  найти  мне  дело,  да  на  первое  время  обещал  дать  мне    приют  в  своем  номере  в  меблирашках»,   -  рассказывал  позже    в  Ташкенте  друзьям  А.Ширяевец.
Состоялась  в  редакции  «Летописи»   краткая  встреча     с  М.Горьким,  который    взял  для  рассмотрения    два  стихотворения  А.Ширяевца.    «Александр  Васильевич!    -  через  некоторое  время  ответил  М.Горький.    -  Для  «Летописи»  стихи  Ваши  не  подходят,    -    уж  очень  много  писалось  и  пишется  на  эту  тему!    Как  будто  мы  за  тысячу  лет  тяжелой  жизни  ничего  лучше  Степана  Разина  не  нажили.    Если  Вы  ничего  не  имеете  против    -    я  предложу  Ваши  стихи  редакции  «Второго  сборника  писателей-пролетариев».  Первый  разошелся  в  количестве  15  тысяч  экземпляров.  Отвечайте.  Всего  доброго.  А.Пешков».
Не  сохранился    ответ  А.Ширяевца,   но, скорее  всего,  он    выразил Горькому   благодарность за содействие в публикации,  так  как    во второй     книге  «Сборник  пролетарский  писателей»       стихотворение    Песня  о  Руси    было  напечатано.   
В  Петрограде    известен    был    салон  Д  С..Мережкрвского   и  З.Н.Гиппиус,  в  котором  тон  задавала   хозяйка дома.     Зинаида  Гиппиус    стремилась  придерживаться      демократических    принципов,  приглашая    нередко  поэтов  и  писателей  из  народа.    А.Ширяевец    узнал,  что    15  марта  1915  г.  в  салоне   Мережковских  побывал     Сергей  Есенин.    В  гостиной  с  камином  он    читал  стихи,    играл  на  гармошке,  пел  частушки.    «Я  хорошо  помню  темноватый  день,  воскресенье,  -  вспоминала  З.Гиппиус,  -  когда  в  нашей  длинной  столовой  появился  молодой  рязанский  парень,  новый  поэт  «из  народа»,  -  Сергей  Есенин…  (…)    Держал  себя  со  скромностью,  стихи  читал,  когда  просили,    -    охотно,  но  немного,  не  навязчиво:  :  три  –  четыре  стихотворения.    Они  были  недурны,  (…)  и  мы  их  в  меру  похвалили.  Ему  как  будто    эта  мера  показалась    недостаточной». 
На  такой  прием  А.Ширяевец  не  рассчитывал,  но  набрался  смелости  и  напросился    на  встречу.    Он  знал,  что  З.Гиппиус  была  одним  из  редакторов  журнала  «Голос  жизни».  Надеялся,  что  его  стихи  могут  вызвать интерес.  Встреча  состоялась,  но  была    непродолжительной.  А.Ширяевец быстро ушел, так как свою провинциальную   робость      не  смог  преодолеть,  Оставил  З.Гиппиус    для  ознакомления    стихи    Бродяга,  Калика  перехожий,  Весна  на  Волге,  Ворожба,    Утес  Разина.  Она    пообещала  их    прочитать.  Записала    петроградский  адрес    гостя,  чтобы    сообщить  о  результате.    А.Ширяевец  в  конце  встречи    попросил    ее    оставить    автограф  в  специально   для этого   купленном      альбоме.   
24  мая    от  З.Гиппиус  в гостиницу  принесли  письмо: 
«Многоуважаемый  Александр  Васильевич.  Из  оставленных  вами  пяти    стихотворений  я  хочу  оставить  для  «Голоса  жизни»    -    четыре,    которые  мне  очень  нравятся.    (Может  быть,    вам  будет  интересно  узнать,  что    я  их  читала  Мережковскому,  который  просил  меня  передать  вам,  что  они  и  ему  тоже  очень  нравятся).    Пятое,    «Утес»,  мне  не  хотелось  бы  у  вас  брать  не  потому,  что  оно  «плохое»,  а  потому,  что  первые  четыре  надо  напечатать  вместе,  а  «Утес»  будет  при  них  не  в  стиле.  В  нем  чуть-чуть  есть  налет    интеллигентского,  не  «плохого»,    а  точно  в  тех  стихах  вы  говорите  «изнутри»,  а  в  этом    -    капельку  «со  стороны».    Едва  уловимо    -    но  видно  при  сравнении.    Не  возвращаю  «Утеса»,    -    у    вас,  верно,  есть  список,  на  случай,  если  вы  захотите    отдать  его  в  другое  место.  Этот  же  список  все  равно  не  годится,  ибо  как  раз  на  нем  я  записала  ваш  адрес.
Мне  очень  жаль,  что  вы  не  захотели  посидеть  с  нами,  вы  бы  рассказали  мне    побольше  о  себе,  посмотрели  бы  на  наших  столичных  «поэтов».  Ну,  не  беда,  может,  и  лучше  не  смотреть  на  них.  А  когда  уедете  к  себе    -    пишите  мне  иногда  и  присылайте  стихи. 
Редакция  «Голоса  жизни»  помещается  на  Лиговской  улице,  д.  114.  Вы  зайдите  туда  во  вторник,  около  5  часов,  для  деловой  стороны  разговора.  Спросите  Дмитрия  Владимировича  Философа.  Возможно,  что  во  вторник  ваши  стихи  уже  будут  набраны  (хотя  наверно  не  ручаюсь).  «Бояться»  вам  в  этой  демократической  и  простой  редакции  уже  совершенно  некого  и  нечего.    Ну  вот,  пока  до  свиданья:  если  б  я  сама  не  уезжала  на  днях  в  деревню,  я  уверена,  что  вы  бы  еще  пришли  ко  мне  на  более  долгое  время,  не  на  одну  минуточку.   
Всего  вам  хорошего.  Пишите  стихи,  а  если  придет  на  мысль  написать  что-нибудь  прозой    (вы  можете,  язык  у  вас  вполне  выработанный)    -    тоже  присылайте  нам.  В  вашем  краю,  уж  конечно,    больше  любопытного  и  «чудесного»,  нежели  у  нас». 
  А.Ширяевец    посетил  редакцию  журнала  «Голос  жизни»,  познакомился  с  критиком,  публицистом,  редактором  журнала    Дмитрием  Владимировичем  Философовым.  В    двадцать  четвертом  номере    журнала    стихотворения    Бродяга,  Калика  перехожий,  Весна  на  Волге,  Ворожба    были    напечатаны.   
В  конце  мая  А.Ширяевец  вновь  зашел  к  Мережковским,  но    хозяева    к  этому  времени  уехали  в  деревню.    Ему  передали  оставленный  при  первой  встрече    альбом,  в  который  Зинаида  Николаевна    вложила  веточку  сирени.  С  большой  радостью    А.Ширяевец  прочитал  в  альбоме    автограф-пожелание    хозяйки    квартиры    «Стихи  надо  писать  не  тогда,  когда    можешь  писать,  а  когда  их  не  писать  не  можешь.  Только  тогда.  З.Гиппиус.  30-5-15.  С.-Петербург».  Здесь  же  был  и    автограф  Д.Мережковского:  «Сердечный  привет  Александру  Ширяевцу.  Я  читал    Ваши  стихи,    -    они  мне  очень  понравились:  в  них  есть  живой  народный  дух.  Дм.  Серг.  Мережковский.  30  мая  1915.  Петербург»
Иногда    происходили    непредвиденные  казусы.    А.Ширяевец    очень  хотел    встретиться  с    Александром    Александровичем  Блоком,  поэзию  которого    высоко  ценил,    мечтал    поговорить  с  ним,  а  при  удобном  случае  попросить    у    него  автограф.    Не  знал,  что    в  мае-июне  1915  г.   А.Блок  находился  в  сильной  депрессии  и  отказывался    принимать    гостей.    Об  этом  говорят  записи  в  его    дневнике:  «30  мая.  Тоскливое  блуждание  до  ночи.  31  мая.  Тоска.  Брожу  весь  день  (холодно,  ветер)  и  вечером» 
Готовясь    к  встрече,  А.Ширяевец  предварительно  купил  сборник  его    стихов.      Отказ    Блока    от    встречи,  переданный  через  горничную,    был  полной  неожиданностью.    Попросил  служанку  передать    записку:  «Глубокоуважаемый  Александр  Александрович,  не  откажите  в  просьбе  надписать  эту  книгу  стихов  Ваших  о  России.  Я  глубоко  уважаю  Вас  за  них  и  вообще  люблю  Вашу  поэзию.  Мне  страшно  хочется  иметь  Ваш  автограф    -    если  можете,  прошу  исполнить  мою  просьбу.  Я  уже  писал  Вам,  но  Вы  не  отвечали.  Больше  надоедать  не  буду,  так  как  сегодня  уезжаю  в  Азию    (5000  верст  отсюда),  где,  наверное,  и  подохну.  Имею  автографы  З.Гиппиус  и  Д.С.Мережковского,    надеюсь,    и  Вы  не  откажете.  Напишите  хотя  бы  в  таком  духе    -    «убирайтесь  к  черту»…  С  совершенным  почтением  Александр  Ширяевец.  1.У1.1915  г.».    А.Блок  надписал  книгу  и  передал  ее  через  прислугу.   
  Такое  отношение  любимого  поэта    вызвало  обиду  у  А.Ширяевца.    Вспоминая  эту  неудавшуюся  встречу,  он  из  Ташкента   писал  В.С.Миролюбову:  «Оно,  конечно,  не  подобает  потомку  крестоносцев  иметь  дело  с  разным  сбродом…Из-за  этого  поссорился  я  с  Тиняковым,  который  защищал  его  и  выразился  так:  «Если  бы  я  был  знаменит    -    тоже  не  принял  бы». 
Литератор  Александр  Иванович    Тиняков     при  встрече,    успокаивая    А.Ширяевца,    рассказал    небылицу,    что    и  Сергей  Есенин  также    был  принят  А.Блоком  не  в  ответ  на  прямую  просьбу  о  встрече,  а  «обманным  путем».
  А.Тиняков   с восторгом   рассказывал    о    талантливости     С.Есенина.  Высказывал   опасения,  что  у  молодого  поэта  может  от  успехов  вскружиться  голова,    чем  обязательно  воспользуются    поющие  дифирамбы    критики,  большая  часть  которых  евреи. Он не  скрывал  своих  антисемитских    взглядов,    пытался    убедить    А.Ширяевца,    чтобы  тот   до  конца  был  верен  русскому  народному  духу,  не  поддавался    лживым  оценкам  еврейских    критиков.  Привел  пример,  как    эти  критики    поэта  С.Городецкого  к  20-ти  годам  прославляли,  как  гения,  а  к  30-ти  заклевали  и  «похоронили».  По  его  мнению,    русскому  народу  нужно  настороженно    относиться  к    иноверцам:    А.Тиняков, прощаясь, убеждал гостя :  «Не  верьте    вы,  братцы,  жидовской  ласке  и  не  гонитесь  за    дешевой  газетной  славой.  Не  на  то  вам    дал  Господь    зоркие  очи  и  чуткое  сердце,  меткую  речь  и  певучую  песню,  чтобы  вы  несли  их  на  потеху  и  усладу  жидам.  Давши  вам  дары,  Господь  возложил  на  вас  тем  самым  и  труд,  и  призвал  вас  к  деланию  доброму.    От  вас,  «Есенины»,  требуется  большее.  И  чтобы  сделать  это  большее,  надо  не  по  эстрадам  таскаться,  а  в  тишине  и  близости  к  родному  народу  работать  над  развитием  и  раскрытием  данных  вам  духовных  сил».   
Обстоятельный  разговор  о  народной  поэзии  состоялся  у  А.Ширяевца    с  историком    литературы  Павлом  Никитичем  Сакулиным,  который    в  конце  встречи    записал  в  ширяевецкий    альбом:  :  «Благоуханным    Волги  раздольем,  тихой  грустью  полей  и  поэзией  быта  родного  веет  от  стихов  Ширяевца.  Вот  за  что  я  любою  его!».
Встретился с молодым  поэтом Александром .Самойловичем  Балагиным, стихи которого читал в  журналах. . Записал в его альбом стихотворение  Бурлак.   
Были  и  другие  встречи    с  петроградскими  поэтами,  писателями,  критиками.    Не  всегда  получал   от  таких встреч     удовлетворение.  Писал  по  этому  поводу    В.С.Миролюбову:  «  О  «братьях  –  писателях»…  Но  это  длинная  история.  Скажу  только,  что  Вы  оказались  правы    в  своей  оценке…  Кое-что  я  уразумел,  и  от  много  меня  отшатнуло».
 А.Ширяевцу     не  по  душе  была   в некоторых случаях   подмена    бесед  о  литературе, о поэзии мелкими     меркантильными    разговорами,  его  раздражало    отсутствие  у  некоторых  поэтов    глубокой    любви    к  поэзии. По этому поводу написал   стихотворение    Братья-писатели: 
Алкал  услышать  вещие  я  речи,
Чуть  не  пророков  чаял  я  узреть,    -
Ну  и  пророки!  Ой,  до  них    -    далече!
Не  золото  чеканить  им,  а  медь…
Так  и  гудело:    «выпивка»,  «авансы»,
«Заказы»  на  стихи,  роман,  рассказ…
-  Ах,  лучше  быть  бы  мне  в  глубоком  трансе,
И    лучше  бы  не  видеть  вас!
Время тратилось  не только на встречи и беседы.   В Петрограде   А.Ширяевец  был  постоянно  озабочен  поисками пополнения   своих  скромных  денежных  средств.  Гонорары были мизерные.  Занимать в долг не хотелось.  Приходилось  даже  временами  подрабатывать,  чтобы  сводить  концы  с  концами.  Об  этом  он  писал  В.С.Миролюбову:    «Все  время  я  чувствовал  себя  там  растерянным,  все  время  находился  в  каком-то  обалдении  от  всего  виденного  и  все  время  изыскивал  способы  достать  «презренного  металла»,  ибо  на  дорогу  не  оставалось  ничего,  а  дорога  стоила  (только  обратно)  40  рублей».   
 
Сергей Городецкий
Перед  отъездом    из     Чарджуя     А.Ширяевец  получил из Петрограда   бандероль  с    изданной  книгой    «Четырнадцатый  год»    С.М.  Городецкого.    На  титульном  листе  красивым  почерком,  стилизованном  под  древнерусскую  скоропись,    выделялся    автограф:  «Дорогому  Ширяевцу,  песеннику  с  Волги  и  чующему  Русь  с  братской  любовью  и  радостью  С.Городецкий.  915.  Ш».   
«Милый  друг,  Александр  Васильевич,  -  писал  С.Городецкий.    -    Рад  Вашему  письму  и  отвечаю  тотчас  на  все  по  порядку.  Прежде  всего,  Вам  нужно  позаботиться  о  своем  здоровье.  Жить  человеку  нужно  долго,  чтобы  дойти  до  мудрости.    Горные  селения  прекрасны  только  тогда,    когда  переселяешься  в  них,  обветшав  и  все  отдав  жизни.    Бросайте  свою  службу,  если  она  мешает  Вам  жить.  Конечно,  в  Петрограде  Вы  будете  зарабатывать  раза  в  три  больше  названной  Вами  суммы.  Но  жить  Вам  надо,  я  думаю,  в  деревне,  на  Волге.    Большая  правда  в  Вашем  стихотворении,  посвященном  Клюеву.  В  столицу  надо  приехать  и  приезжать.  Но  жить  надо  на  земле.  Я,  по  крайней  мере,  мечтаю  об  этом  упорно.
Книжку  стихов  Вам  надо  выпустить,  но  я  думаю,  осенью.    Постараюсь  найти  Вам  издателя    и,  если  хотите,  напишу  то,  что  о  Вас  думаю,  в  виде  предисловия  к  Вашей  книге.  Миролюбов  один  из  немногих  понимающих  редакторов,  и  хорошо,  что  Вы    у  него  работаете.  Пришлите  мне  одно  или  два  ненапечатанных  стихотворения  (вроде  «Солдата»  и  «Казаков»).  Я  дам  напечатать  в  «Лукоморье».    От  Клычкова  писем  не  имею.  На  войну  он  уходил  смятенно». 
Высказанные А.Ширяевцем оценки о творчестве некоторых поэтов получили  одобрение  С.Городецкого.   Он писал: «Северянин  не  лишен  таланта,  но  душа  у  него  пошлая  непролазно,  и  делает  он  в  стихах  не  совсем  честную  чепуху.  Про  Ахматову  Вы  сказали  подлинно  верное  слово. 
Стихи  мне  Ваши  новые  нравятся,  особенно  женские.  «Полям»    -    чудесная  вещь.    В  этих  стихах  больше  свободы  и  уверенности  в  себе,  чем  прежде.    Песня  Ваша  идет  в  ширь  и  в  глубь.  Меня  это  радует  и  не  удивляет.
«Ивы»  у  меня  все  еще  нет.  Но  посылаю  Вам  последнюю  свою  книгу  «Четырнадцатый  год».  Карточки  у  меня  нет  ни  единой    -    давно  не  снимался,    -    кроме  посылаемой  Вам  электрической,  очень  плохой.  Итак,  будьте  бодры  и  даже  веселы.  Тому  это  можно,  у  кого  в  душе  песня.  Ваш  С.Городецкий».
Чувствуя  романтическое настроение А.Ширяевца в связи с предстоящей поездкой в столицу, Сергей Митрофанович  в приписке  осторожно предупреждал: «NB.  Не  обольщайтесь  очень  мечтами  о  столице.  Здесь  тоже  много  малярийных  песков  и  солончаковой  пыли,  особенно  в  литературном  кругу.  С.Г.»   
Встреча  поэтов    состоялась  26  мая    в  гостинице,  в  которой  остановился  А.Ширяевец.    С.Городецкий  внимательно  присматривался  к гостю. Сочинил  экспромтом  на него  стихотворную  характеристику,  которую  записал  в  альбом:
Как  из  дальнего  Чарджуя
В  дымный,  пыльный  Петроград,
Силу  в  жилушках  почуя,
Прилетел  детина-брат.
Во  плечах    -    косая  сажень,
Грудь    -    рудого  бурлака.
Нравом  кроток  и  отважен,
Словно  Волга,  мать-река.
Ведь  она  его  вспоила,
Песен  в  душу  налила,
Звонкогласная  та  сила
От  нее  в  него  вошла. 
Что  с  ней  делать    -    он  не  знает.
Словно  нехотя,  поет.
То  судьбину  проклинает,
То  от  радости  орет.
Не  робей  певец-детина!
Я  уж  старый  воробей,
И  прошу  тебя,  как  сына:
Песни  пой  и  не  робей!
Сергей  Городецкий.  26.У.915.
Петроград,  номера  Протасовой  на  Пушкинской». 
  С.Городецкий  еще до встречи  прислал Александру    вырезанное    из  групповой  фотографии  свое  изображение с  дарственной  надписью  на  обороте:    «915.  Дорогому  гусляру  Александру  Ширяевцу  с  любовью    и  приветом    Сергей  Городецкий».  Фотография  эта  не  удовлетворяла  обоих,  поэтому  решили    сфотографироваться    вдвоем.      4  июня  1915  г.    С.Городецкий  выслал  фотографию  С.Есенину  в  Константиново,  сообщив  в  письме  о  встрече:    «Приехал  Ширяевец.  Тяжеловат  и  телеграфом  пахнет.  От  города  голову  потерял.  Снялись  мы  с  ним,    два  каторжника    -  взгляни  сам»
5 июня  на открытке с видом Невского проспекта А.Ширяевец  отправил письмо в Ташкент: «Милая мама! Вместо 4-го я выезжаю отсюда 6-го числа, завтра. Купил уже билет. Буду в Ташкенте 12-го или 13-го. Береги свое здоровье. Целую тебя, твой сын Александр. На один день заеду в Ширяево».
Перед  отъездом  из  столицы  6  июня      встретился  еще раз   с    С.Городецким,  получил   от  него  в  подарок  английский  френч.    Александр  поблагодарил  его    за    теплый  прием  и  попросил  автограф   для    Павла  Поршакова.    С.Городецкий  на  своем  сборнике  рассказов  «На  земле»    (СПб,1914  г.)    исправил   указанное  место  издания  «Санкт-Петербург» на   «Петроград»  и    написал:    «Павлу  Семеновичу  Поршакову  привет  на  окраину.  С.Городецкий.  6.  У1.  915». 
25  июня    А.Ширяевец  после    длительной    поездки  в  Россию  возвратился  в  Чарджуй,  откуда    сразу  же    отправил  письмо  А.И.Тинякову:  «Шлю  привет  из  экзотической  Бухарщины!  В  Питере  Блоки,  а  здесь  скорпионы,  фаланги  и  проч.  и  проч.» 
  Позже  из  Ташкента  отправил  С.Городецкому    в    подарок    узбекскую  тюбетейку,  его    жене    -    восточный  платок,    а  дочери    -  кустарно  изготовленный    восточный  талисман. 
«Дорогой  Александр  Васильевич!    Получил  сейчас  Ваши  подарки,  а  третьего  дня  письмо,  -  писал  С.Городецкий   20  декабря  1915  г..  -    Надел  тюбетейку  и  сижу  в  ней.  Анна  Алексеевна  (Городецкая  Анна  Алексеевна  –   жена  С.Городецкого - С.З.)  еще  спит,    -  раскинул  ей  платок  перед  глазами.  Нае    (Рогнеда  Сергеевна  Городецкая,  дочь – С.З.)  талисман  очень  полюбился.  Все  мы  благодарим  Вас  очень,  но  я,  по  дружбе,    сверх  того  и  браню  Вас  крепко,  зачем  истратились.    (…)  Ваши  новые  работы  очень  меня  интересуют.  Радуюсь,  когда  вижу  Вас  в  печати.  Присылайте  новое!    Ташкент,  как  я  слышал,  чудесный  город.  Что  теперь  делается  в  том  доме,  где  умерла  Комиссаржевская?  ( актриса Комиссаржевская  Вера  Федоровна   умерла  в  Ташкенте  в 1910 г.  от  черной  оспы – С.З.)  Сохранена  ли  комната,  есть  ли  какая-нибудь  памятка?  Сходите,  посмотрите  и  напишите  мне  подробно.    Я  с  удовольствием  вспоминаю,  как  лазал  к  Вам  на  Пушкинскую,  и  Ваш  жилет,  и  открытки,  и  карамель,  которой  Вы  питались,  все  мило  мне  и  дорого.  Обнимаю  крепко,  пишите  чаще.  Ваш  С.Городецкий».   
И.Шпак    вспоминал:  «  А.Ширяевец  осенью  1915  года  вернулся  после  долгого  сравнительного  скитания,    веселый,    бодрый  и  уверенный  в  себе,  как  потом  никогда.  Посетил  московских  и  петербургских  писателей.  Виделся  с  Бальмонтом,  Горьким,  Буниным,  Мережковским,  Гиппиус  и  др.  и  в  особенности  был  очарован  Сергеем  Городецким.  Привез  книги  с  автографами  писателей  и  бережно  хранил  их  всю  жизнь.  Городецкий  подарил  ему  свой  старый  английский  френч,  и  он  его  берег  до  1920  года,  когда  в  голодную  пору  променял  на  хлеб.    Гиппиус  подарила  ему  ветку    сирени,  и  он  хранил  ее  как  реликвию.  Сильно  горевал,  что  не  добился  свидания  со  своим  любимым  поэтом  А.Блоком.  Также  грустил,  что  не  повидал  Орешина,  Клюева  и  др. 
С  этой  поездки  он  ожил  и  стал  неузнаваем.  Песни  начал  петь  бодрые,  Волга  с  курганами  снилась  ему  во  сне.  «Надо  учиться  и  учиться,  работать  над  собой,  а  то  дальше  волжских  песен  не  уйдешь»    -    и  бросался  за  самообразованием.  «Вон  смотри,  какие  поэты  пошли:  Вячеслав  Иванов,  Андрей  Белый,  Бальмонт,  Блок,  где  нашему  брату,  сераку,  за  ними  угнаться.    Их  природа  одарила  талантом,  а  судьба,  или  рок,  создала  благоприятные  условия  для  всестороннего  развития.  Детям  нищеты  материальной  все  дается  с  бою»,  и  он    гордо  указывал  на  развитие  такого  же  бедняка,  как  и  он,  Максима  Горького». 
 
Общество  «Краса»
В  вечернем  выпуске  «Биржевых  ведомостей»   от 21  октября  1915  г. А.Ширяевец   прочитал    информацию  о  предстоящем  в  Петрограде    вечере  общества  «Краса».  Ему  было  приятно,  что  в  тексте    упоминались    не  только  имена    Н.Клюева  и  С.Есенина,  но  отмечалось,    что  «народная  поэзия  будет  представлена  еще  поэтами-крестьянами  Александром  Ширяевцем,  Сергеем    Клычковым  и  другими». 
Он    не  мог  лично  принимать  участие  в  обществе  «Краса»,  но  был  достойно  представлен  своей  поэзией  среди  единомышленников.  Поэтов  и  писателей  из  народа в это время     нельзя  было  не  заметить.  Они  публично, очно и заочно,     заявляли  о  себе,  требовали  к  себе  внимания.  Крестьянские поэты  С.Есенин, Н.Клюев,  П.Карпов  и  А.Ганин  при  встречах    любили     читать    стихи А.Ширяевца.  В это время    С.Есенин начал  работать     над  статьей  о  творчестве  А.Ширяевца,  но задуманное   ему  так  и  не  удалось осуществить.  
С.Городецкий    называл  крестьянских  поэтов    деревенскими  соловьями.  «Незадолго  перед  мировой  войной,  -  писал  он,  -    деревня  послала  в  город  целую  ватагу  своих  певцов.  Помню,  как  пришли  ко  мне  из  Олонецкой  губернии  Николай  Клюев,    а  из  Рязанской    -    Сергей  Есенин.  Ученья  у  них  тогда  только  и  было,  что  сельская  школа.  А  песни  их  были  лучше  наших,  городских.  Вскоре  появился  Александр  Ширяевец  из  волжского  села  Ширяево  и  Сергей  Клычков.  Мы  собрали  кружок  «Краса»  и  устраивали  вечера  деревенской  поэзии.  Все  эти  поэты  сейчас  находятся  в  полном  расцвете  своего  таланта,  и,  наверно,    революция  выведет  их  на  широкую  дорогу  всей  нужности  прекрасной  песни,  которая  поможет  деревне  выйти  из  мрака  и  невежества». 
Вечер  общества  «Краса»  состоялся  25  октября  1915  г.  Стихотворения  Александра  Ширяевца,  Сергея  Клычкова,  Павла  Радимова    прочитала    артистка  А.Бель-Конь-Любомирская,  жена  С.Городецкого.   
С.Есенин  переслал    в  Чарджуй  программу  вечера  «Краса»,  на    которой  отметил:  «Большую  афишу,  которую  выставили  на  улице,  пришлю,  как  найду.  Очень  было  баско  и  броско!».   
А.Ширяевец  был  заявлен  в  готовящемся    для  печати    сборнике  «Краса».  С.Городецкий  видел    в  нем   надежного  соратника,  так  как  у  него    стали  проявляться  принципиальные  расхождения  с  Н.Клюевым,  С.Есениным  и  другими  писателями,  о  которых  нелестно  отзывался  в  письме  А.Ширяевцу.  «Петроград  Вас  не  забывает.    Среди  китов  «Красы»  имеетесь  и  Вы.  Посылаю  программу  нашего  вечера.  К  сожалению,  мужики  мало  похожи  на  кремень,  народ  не  очень  прочный,  лютый  до  денег,  из-за  чего  на  все  стороны  улыбки  посылают.  Я  говорю  о  наших  гостях-мужиках,  Клюеве  и  Есенине». 
Через  некоторое  время  С.Городецкий  сообщил  А.Ширяевцу:    «Есенин  и  Клюев  меня  предали…»   
О  разногласиях  С.Городецкого  с  Н.Клюевым    А.Ширяевец  знал.    Об  этом  ему  писал    Н.Клюев.
    С.Городецкий    в    статьях    «Сосен  перезвон  (Николай  Клюев)»  в  «Речи»    (1911)    и  «Незакатное  пламя»  в  «Голосе  Земли»  (1912)    высоко    отзывался  о    стихотворениях  Н.Клюева.  В результате  возникших   принципиальных  различий      С.Городецкий    пересмотрел    свою  высокую    оценку  поэзии  Н.Клюева,  что  привело    в  дальнейшем    к  разрыву  их    отношений.  Неудивительно,  что  Н.Клюев  в  письме  А.Ширяевцу    скептически  оценивал  восторженную  оценку  его  стихов    в    публикации    С.Городецкого.   
«Я  предостерегаю  тебя,  Александр,-  писал  Н.Клюев,  -    в  том,  что  тебе    грозит  опасность,  если  ты  вывернешься  наизнанку  перед  Городецким.  Боже  тебя  упаси  исповедоваться  перед  ними,  ибо  им  ничего  и  не  нужно,  как  только  высосать  из  тебя  все  живое,  новое,  всю  кровь,  а  потом,  как  паук  муху,    бросить  одну  сухую  шкурку.    Охотников  до  свежей  человеческой  крови  среди  книжных  обзорщиков    гораздо  больше,  чем  в  глубинах  Африки.  Городецкий  написал  про  меня  две  статьи    зоологически-хвалебные,  подарил  мне  свои  книги  с  надписями:  «Брату  великому  слава»,  но  как  только  обнюхал  меня  кругом  и  около,  узнал  мою  страну-песню  (хотя  на  самом  деле  ничего  не  узнал),  то  перестал  отвечать  на  мои  письма,  и  недавно  заявил,  что  я  выродился,  так  как  эпос    -    не  принадлежащая  мне  область.  Есть  только  «эпос»  С.  Городецкого.  Вероятно,    он  подразумевает  свою  «Иву».  Вот,  милый,  каковы  дела-то.    А  уж  я  ли  не  водил    «Бродячую  собаку»  за  нос,  у  меня  ли  нет  личин    «для  публики».  То  же  советую  и  тебе.  Брат  мой:  не  исповедуйся  больше,  не  рассылай  своих  песен  каждому.  Не  может  укрыться  город,  на  верху  горы  стоя».   
С.Городецкий  был  недоволен  дружбой    С.Есенина  с  Н.Клюевым,  который,  по  его  словам,    «впился»  в  молодого  поэта,  подчиняя  своей  воле.  С  ноября  1915  г.    отношения  между  С.Городецким  и  С.Есениным  также  испортились.  Причина    охлаждения    крылась  не  только  во  влиянии    Н.Клюева  на С.Есенина.  По  мнению  есениноведа    Е.А.Вдовина,    «конечно,  это  влияние  сыграло  свою  роль,  но  едва  ли    только  им    можно  объяснить  разрыв  Есенина  с  Городецким.  Документы  позволяют  утверждать,  что  в  основе  конфликта  лежали  расхождения  принципиального  характера…  Увлечение  Городецкого  стилизованной  деревней,  далекой  от  реальных  нужд  и  забот  русского  крестьянства,  не  встретило  поддержки  среди  участников  «Страды»,  и  члены  общества  отказались  видеть  в  этом  выражение  истинно  народного,  русского  национального  духа». 
  В  конце  ноября  1915  г.    С.Городецкий    и  председатель    литературного    общества    «Страда»  И.Ясинский   окончательно   определили  свои   позиции.    И.Ясинский  считал,  что  «идеал,  который  ставит  себе  «Страда»    -    не  народничество,  а  народность,  а  практика    -    не  подыгривание  к  народу,  не  опускание  до  его  низов,  а  поднятие  самого  народа  до  верхов,  до  каких  уже  поднималась  русская  творческая  мысль…».    Спор    завершился  выходом  С.Городецкого  из  общества  «Страда».    С.Есенин  и  Н.Клюев    поддержали  И.Ясинского. 
.    А.Ширяевец  не  мог    быть  непосредственным  участником  конфликта,    да    он  и    не  очень  вникал    в  суть  спора  между  членами  общества  «Страда».    С.Городецкий  остался  для  него  навсегда    гостеприимным  и  отзывчивым  человеком.   
 
В  поисках  издательства
Осенью    1915  г.    А.Ширяевец    покинул  Чарджуй.    «  А  теперь  я  в  Ташкенте    -    с  октября,    -  писал  он  В.Миролюбову,  -    Служба  та  же,  жизнь  та  же  тусклая,  вот  только  Кудеяры  мало-мало    расцвечивают  ее,  да  воспоминания  о  своей  поездке…  Думаю  выпустить  книгу  стихов  «Волжские  песни»,  авось  удастся».
И..Шпак    вспоминал:  «Три  года  разлуки    -    и  я  снова  его  встретил  в  Ташкенте,  уже  значительно  духовно  выросшим.  За  это  время  он  изучил  историю  русской  литературы,  серьезно    работал  по  русской  истории  и  изучал  европейских  классиков.  В  это  время  в  Ташкенте,  да  и  в  столичной  печати,  его  заметили,  и,    в  отличие  от  борзых  местных  писак,  называли  «божьей  милостью  поэт».    Впервые  его  в  России  заметил  Миролюбов  и  предоставил  ему  свой  журнал.  К  этому  времени,  то  есть  в  1913  году,  Ширяевец  издает  ряд  сборников.  Начинается  обмен  письмами  с  Буниным,  Горьким,  Клюевым,  Есениным  и  др.  Стал  усиленно  рваться  в  столицы,  чтобы  лично  посмотреть,  как  он  говорил,    на  «братьев  писателей».  Ему  в  это  время  казалось,  что  писатели    -  высшие  существа  в  этом  мире.».
Близкие  друзья разъехались. Сожалел, что отношения с  Павлом  Поршаковым  в основном были заочные. Это ощущал и Павел, прислав из Ашхабада письмо с извинениями. 1916 год. 28 декабря.  Написал П.Поршакову письмо:
 «Благодарю за память. Шлю лучшие пожелания. Впрочем,  и так ты взыскан всем, судя по твоему письму. Привет от мамы.
Да, очень грустно все это, но тебе отлично известно, чем вызваны такие отношения. Пять лет были душа в душу, потом что-то вышло,  и появилась натянутость. По крайней мере мне теперь ясно, что соратников нет у меня. Каждый идет по своей дороге. А ведь тебе известно, как порой быть одиноким.  «Частушки» и «сирени» дело второстепенное. И ударился я вовсе не в это.
Новая служба дала тебе и новый материал и новых друзей, у меня же все старое, и то лишь радует, что не досчитываюсь старых друзей. От знакомых мне ни пользы, ни вреда. Да, эти пять лет много значили в нашей жизни. Иногда хочется плакать  -  зачем жизнь так грубо разбивает все.  Ах, как хорошо иметь сердце, обросшее мохом, забронированное железом!  Скверно жить на свете сентиментальным и романтикам! «Как хороши, как свежи были розы…» Насчет переселения в Асхабад не думаю. Не всем ведь уготовлены там всяческие блага.  Да, вдобавок нездоровиться мне, не до переселений.  Новости кое-какие есть, но о них как-нибудь потом. Отзывы появились пока лишь в местных газетах и в «Журнале журналов». Продажа книги идет плохо. Послал для отзыва в «Северные записки» и «Летопись», если что появится  -  напиши! Шлю новую книжку. Это для себя, а не для критики. Итак: с Новым  Годом, с новым счастьем. Привет А.А. Ташкент».  .  
10  марта    1916  г.    Александр   выслал    В.Миролюбову  подборку    стихов    под  общим  названием  «Из  «Волжских  песен».  В  течение  года  в  «Ежемесячном  журнале»  из  этого  цикла    были  напечатаны    Вольница,  Смерть  атамана,  Ширяево,  Ширяевские  (1  –  2),  Мордовка,  Кудеяр,    Рябина  и  Кулугурка,    Сказка,    Китеж.   
Изыскивались    возможности    издания    своих    стихов    отдельной  книжкой.     24  марта  1916  г.   А.Ширяевец   обратился  к  петроградскому  издателю    М.В.Аверьянову, выпустившему  в 1916 г. первую книгу стихов «Радуница» С.Есенина,    с  предложением    напечатать   «Волжские  песни».    От  издателя    ответа  не  получил.  Позже    А.Ширяевцу    разъяснил  ситуацию    С.Есенин:  «…  Скажу  тебе  об  издательствах:  Аверьянов    сейчас  купил  за  2  ½  тыс.  у  Клюева  полное  собрание  сочинений  (вышедшие  книги)  и  сел  на  них.    Дела  у  него  плохи,  и  издатель  он  шельмоватый».
9  июля  1916  г.  А.Ширяевец  с  аналогичной  просьбой  обратился  к  заведующему  издательством  «Жизнь  и  знание»    В.  Д.  Бонч-Бруевичу:    «Милостивый  Государь!  По  совету  Л.Н.Клейнборта  обращаюсь  к  Вам  со  следующей  просьбой:  не  возьметесь    ли  Вы  издать  сборник  моих  стихов  и  песен  под  названием  «Волжские  песни».  Всего  их    -    42,    как  видно  из  прилагаемого  перечня.  (…)  Убедительно  прошу  Вас  дать  мне  ответ,  в  возможно  непродолжительном  времени,  и  я  был  бы  очень  рад,  если  бы  Вы  взялись  издать  меня. 
Могу  еще  предложить  следующее:  может  быть,  будет  лучше  выпустить  смешанный  сборник  под  названием    «Гусляр»,  в  который  войдут  лучшие  стихи  из  «Волжских  песен»,  а  также  и  другие  (в  народном  духе!),  всего  тогда  наберется  около  70  стихотворений.   
Еще  раз  прошу  уведомить  меня,  возможно  скорее,  по  адресу:  Ташкент,  Александру  Васильевичу  Абрамову,  Новая,  56.  С  совершенным  Вам  уважением  А.Абрамов-Ширяевец».
В.Д.Бонч-Бруевич    попросил    прислать  стихи  для    просмотра.    Засветилась    небольшая  звездочка  надежды! 
«  Многоуважаемый  Лев  Наумович!  –  писал    А.Ширяевец  Л.Н.Клейнборту.  -    Вчера  получил  я  открытку  от  г.  Бонч-Бруевича,  с  предложением  прислать  свои  стихи  для  просмотра.  Дней  через  десять  пошлю  им  «Волжские  песни»  и  «Гусляра»,  в  которые  войдут    часть  «Запевки»,  может  быть,  которую-нибудь    из  них  и  возьмут.    Тогда  и  напишу  Вам  письмо,  и  Вы  со  своей  стороны,  если  можно,    замолвите  за  меня  словечко.  Авось  и  выгорит!    Спасибо  Вам    сердечное  за  хлопоты!  Привет  и  пожелания  всего  наилучшего.  А.Ширяевец». 
.    Издание    «Волжских  песен»  и  «Гусляра»  не  удалось    осуществить. 
Неудачи    с  изданием    книги      отразились    в    цикле  стихотворений    «Из  осенних  песен»,  опубликованных    в    «Туркестанских    ведомостях».    В  одном  из  стихотворений  лейтмотивом  звучит  вывод    «Стало  ясно,  что  так  много  впереди  утрат…»,  в  другом  те  же  нотки    разочарования::
Плывут  холодные  туманы,
Несут  безжизненный  привет.
И  мнится  шепот  :  «Всё  обманно!
И  счастья  нет,  и  счастья  нет!».
Это  же  настроение  выражено  в  небольшой    прозаической    зарисовке  Осеннее:
«Запела  осень,  и  очаровывала  сердце  печаль  осенняя.    Тоскует  небо.  Похоже  оно  на  глаза  девушки  опечаленной…  Смотрю  в  окна  заплаканные,  и  вижу  степи  выжженные…  Вижу  издали  лес:  нет  на  нем  одежд  изумрудно-зеленых,  накинула  на  него  Осень  рубище  желтое…  Шумят  они  шумом  тихим-смертным…  Не  люб  птицам  такой  лес…  Летят  они  караванами  в  леса  иные,  с  зеленью  вечной.    В  страны  с  реками  не  замерзающими,  и  морями  синими. 
-Прощайте  гости  залетные!  До  Весны,  до  волшебств  весенних!    А  может  быть,  и  не  увидимся! 
…Пела  в  сожженных  полях,  в  червонном  бору  Осень,  разносил  песни    ветер-гонец  осени,  и  очаровывала  сердце  печаль  осенняя».
 Деятельная  натура  А.Ширяевца  долго    не  могла    пребывать    в  меланхолии.  Был рад совету Н.Клюева, который  в  ноябре  1915  г.     писал:    «Дорогой  мой  братик!    Я  не  забыл  тебя  и  постоянно  ты  у  меня  в  сердце,  но  жизнь  так  строга,  что  не  позволяет  многого  и  многое  осуждает.  Все  это  время  у  меня  не  было  слов  к  тебе.  Когда  придут  слова,  тогда  напишу  больше.  Стихи  я  пишу  очень  редко    -    и  помалу.  Твоя  матросская  песня  размашиста  и  ярка,  но  кряду  видно,  что  море-океан  не  знакомы  тебе.  Пиши  свое    -    телеграфное,  или  домашнее,  или  бухарское». 
  Следуя  совету старшего   друга,  А.Ширяевец  в  газете    «Туркестанские    ведомости»    опубликовал    очерки    В  Азии  (Наброски).  Башня  смерти.    В  горах.    Содержание  их  связано  с  личными  впечатлениями    во  время  поездок  по  Туркестану.  Если  в  «Башне  смерти»    описывается  эпизод  жестокой  расправы  над  осужденными  в  Бухаре,  то  «В  горах»    отразилась  тоска  автора  по  родным  местам.
  В рассказе «В горах» описывался реальный факт  поездки  А.Ширяевца  в  отдаленный  на  границе  с  Персией  поселок,  заселенный    выходцами  из  России    молоканами.  Это  была    религиозная  замкнутая    община.    Молокане    неохотно    общались  не  только  с  местным  тюркским  населением,  но  и  со  своими  соотечественниками.  А.Ширяевца заинтересовал один случай,  наблюдаемый  им  в  весеннюю  ночь.    «Во  сне  я  только  что  видел  свою  Родину,  -  писал  он.  –  Снилась  мне  широкая  Волга,  темные  Жигулевские  леса,  хороводы  девичьи  в  селе,  и  не  успел  еще  опомниться  от  нахлынувших  воспоминаний,  как  где-то  недалеко  зазвенела  девичья  песня.    Что  это?  Не  наваждение  ли  пьяненькое!    Я  быстро  оделся  и  вышел  на  крыльцо.    Песня  раздавалась  в  другом  конце..  Да  ведь  это  девушка  молоканка!  Она  пела  те  проголосные  незатейливые  песни,  от  которых  у  русского  человека  навертывается  слеза  на  глазе.  Она  пела,  вспоминая  свою  далекую    родину,  и  в  тоске  по  ней  дрожали  их  молодые  голоса.  Мне  стало  не  по  себе    -    ведь  я  тоже  оторвался  от  родины!  Я  тронулся  к  певшим.  Хотелось  поделиться  тоской  одиночества,  хотелось  говорить  о  далекой  России.  Но  со  стуком  раскрылось  окно,  и  чей-то  голос  грубо  крикнул:  «Эй  вы,  полуночники!    Чего  там  разорались!  Идите-ка  по  домам!»    Певшие  рассыпались  в  разные  стороны.  Я  остался  один…  Горы,  горы  и  горы!...» 
Свою  тоску  по  родине    А.Ширяевец    продолжал    выражать  в  своих    лирических  произведениях.
Из близких друзей   в армию призвали  Дмитрия  Кирьянова.  Получил от него письмо: «Шурка! Какого черта не пишешь?  Жду, жду письма и ни черта нет.  Или ты зазнался и не хочешь писать первый. Изволь: пишу я.  Или чарджуйская жара так тебя прижарила, что у тебя испарилась память и ты забыл, что у тебя есть на свете друзья.  Ей-богу, нехорошо с твоей стороны.  Пашка тоже не пишет. Свиньи вы!  Ну ладно. Поздравляю тебя с литературными успехами. Скоро будешь «Именем». Пашка написал, что ты переводишься в Петербург. Правда ли? А хочу перевестись в Ташкент, да не знаю, удастся ли. Уж больно скверно здесь в Ханабаде. Лето провожу в кишлаке. Ничего не делаю. От скуки и безделья скоро совсем обалдею.  Даже писать не пишу.  Увы, прискорбно сознаваться , да и стыдно, а ничего не поделаешь. Поэзы свои никуда не посылал. Черт те знает, такая все кажется дрянь, что и посылать куда-нибудь прямо стыдно.
Афиногенов (из Оренбурга) пишет, что ты и Пашка согласились принять участие в каком-то объединенном сборнике «Оренбургских, Самарских и Туркестанских писателей»  и приглашал меня (наверно по Пашкиной рекомендации). Я пока определенного ответа не дал. По правде сказать, мне этот сборник симпатии не внушает. В рассказах-то я мало смыслю, а стихи никуда не годятся (по крайней мере в сборнике «Степь» и в новом сборнике наверное будут те же силы). Я от нашего трио отставать не намерен и пожалуй, если пошлете вы,  пошлю и я что-нибудь, но мне кажется, вы напрасно дали согласие, хоть и условия у них подходящие. Мне кажется, следовало бы сначала издать наш свой  2-ой альманах, а то ведь, если не издавать его, так тогда незачем было на обложках нашего альманаха ставить толстую римскую 1. Как разумеешь сие?  
В какие журналы пролез еще? Я встречал только твое «Гадание» в «Новой жизни» и «Монахиню», кажется, в «Новом журнале для всех».  Что написал нового?  Пришли твои новые стихи.  Порадуй, если не лень будет.  Я свои новые стихи пришлю тебе в следующем письме, когда получу от тебя. Хочу выслушать твой совет насчет того: - можно ли куда-нибудь их втиснуть, и если можно, то куда. Сам я на этот шаг никак не могу решиться. Пиши, как живешь? Что думаешь предпринимать? За кем ухаживаешь? Как наш альманах  -  какие о нем отзывы? Я об этом ничего не знаю, а Пашка не пишет. Были ли какие рецензии и где были? Ей богу, если не будешь писать, я буду думать, что ты на меня зол. Пиши. Твой Митька. 12/УП-14. Ханабад».
 А.Ширяевец   обстоятельно ответил  Дм. Кирьянову  о своей жизни  в Чарджуе. Об этом можно судить по ответному письму Дмитрия: «Шурка!  Пишу на розовой бумаге  -  другой нет.  Получил твое письмо. Много накатал ты: я даже позавидовал, что не умею постольку писать. Вместе с твоим письмом получил и бумажку  -  командируют меня на месяц в Ташкент на какие-то временные педагогические курсы. И 1-го июля по август буду в Ташкенте. С одной стороны это хорошо,  -  может быть удастся перевестись в город, там легче хлопотать, а с другой скверно  -  не знаю, где остановиться; у тещи неохота, а объехать неудобно. 29-го еду в город. Адрес городской я тебе пришлю из Ташкента, а еще лучше, если ты напишешь через Пашку. Только не знаю, где он. Если он в городе, пиши через него. Он собирался приехать в мае ко мне и прислал открытку. Я ему ответил и стал ждать. Но он сам не приехал и не прислал ни строчки. Может быть, он уже уехал  -  ведь он собирался переводиться. Посылаю тебе несколько новых стихов.  (Приведены тексты стихотворений  ГорыТоскаСказка) Закис я, голубчик, совсем  пишу мало, -  как-то не пишется.  ..  Ну, на первый раз достаточно пока этого. Вообще же должен сказать, что за все это время я не писал ничего, если не считать 5 – 6 стихотворений, но ведь это не может называться писанием. Нет жизни, нет тем. Засох, брат! Ну, хайр! Твой Митька. Привет твоей маман. 25.УП.14. Хан-Абад».
Вскоре и Павел Порщаков сменил место жительства. Переехал работать чиновником  в Мерв, а затем  в  Ашхабад.   А.Ширяевец в феврале 1915 г. отправил  в Мерв   почтовую  открытку  с изображением «Каравана верблюдов»: «Друг Павсакий! Шлю тебе книжки! Как доехал  -  с приключениями или  без них? Опять «скучно и грустно и некому руку пожать». Жисть!  Так и греет солнце поэзии, только и окрашивает жизнь! Легче. Не отпустить ли сразу 50 книжек?!  Привет, пиши. Твой СашкА. Получил ли «Друг народа», мой «Хоровод» исказили».     
 
«Запевка.  Стихи  и  песни».
Не  получив  поддержки  в  столичных    издательствах,    А.Ширяевец    выпустил    отдельной  книжечкой    подборку  стихов  в  Ташкенте.    Это  был    его    первый  самостоятельный    поэтический  сборник.  Название  сборника      было  найдено  удачно.    В русской     народной    песенной  традиции    используется    слово  «запевка» для       обозначения     не  только  приступа   к  пению,  но  и  для  названия  короткой  песенки,  частушки.    Такое  заглавие    поэтического  сборника  удачно   соответствовало    его  содержанию.  Внешне  сборник    «Запевка.  Стихи  и  песни»  выглядел  очень  скромно.  Книгой  и  назвать  было  трудно.  Это  была  тоненькая  тетрадь  из  16  страниц,    напечатанная    издательством  «Коробейник».
   7  октября  1916  г.    А.Ширяевец  сообщал   критику   Л.Н.Клейнборту:  «Посылаю  Вам  свою  «Запевку»    -    вот  все,  что  мог  я  выпустить  на  собственные  деньги.  Издателя  так  и  не  нашел!» 
В  «Запевку»  вошли  стихотворения:  1.Черемуха,    2.  Ванька  Ключник..  3.  Зимнее  .  4.  Святки.    5.  Полям..  6.Н.Клюеву.    7.Городское.    8.  Монастырское.    9.  Матросская.    10.  Бродяжья  11.  Женская..    12.  Полюбовная.    13.Мертвец.  14.  Облака.  15.  Масленица.  16.  Троица.  17.  Вольница.  18.  Бурлак.    19.  Чайки.    20.  Кудеяр.    21.  Разбойник).  22.  Клад.  23.  Китеж.    24.  Ширяево.  .  25.  На  чужбине    
В  «Запевке»  отчетливо  просматривалась   русская   тема.     Ориентируясь  на  традиционные  песенные  тексты,  А.Ширяевец  строил      свои  стихотворения  на  событийной  основе.    Казавшееся    внешне  малосущественное  явление    он  лирически   преподносил   как    занимательный    житейский    рассказ.    В  стихах  нашло  воспевание    волжской  вольницы,  бурлацкой  бродяжьей  жизни,  все  то,  что  запало  в  его  душу  с  детских  лет.  С    большой    любовью    были  представлены    романтические  образы  атамана  Степана  Разина,    разбойника  Кудеяра,    русских  бурлаков,  разбойников.   
    «Запевка»  рассылалась  знакомым  писателям,  поэтам,  книгу получали в подарок  близкие  друзья.  Чтобы  приуменьшить  возможные  критические  замечания,  А.Ширяевец      в  подаренные  книги    вносил    авторские  правки.
 «Глубокоуважаемый  Иван  Алексеевич!,  -    писал   А.Ширяевец   4  октября  1916  г.  И.А.Бунину.  -    Шлю  Вам  тетрадь  своих  стихов.  Одно  из  них    -    «Зимнее»  посвящаю  Вам.  Извините,  что  сделал  это  без    Вашего  разрешения,  и  буду  очень  огорчен,  если  Вы  за  это  на  меня  рассердитесь.  Очень  бы  хотелось  знать  Ваше  мнение  об  этом  сборнике,  если  не  затруднит,    -    чиркните  несколько  строчек    -    выйдет  ли  из  меня  толк.    Еще  раз  прошу  извинить  меня    за  самовольное  посвящение.  Из  далекого  Туркестана  шлю  Вам  привет  и  пожелания  всего  лучшего.    С  глубоким  уважением  А.Ширяевец-Абрамов.  Г.Ташкент».  . 
Выслал    «Запевку»    А.Блоку,    но  не  удержался  и  выразил    в    дарственной  надписи    старую    обиду  о  негостеприимной  встрече:  «Александру  Александровичу  Блоку  в  память    приветливого  приема.  Александр  Ширяевец.  1916  г.». 
«Запевка»  была  отправлена    А.А.Коринфскому    с  благодарностью:  «Аполлону  Аполлоновичу  Коринфскому  земляк  и  почитатель  Александр  Ширяевец.  1916».
   Стали  приходить  отзывы..   А.Коринфский    писал  17  ноября  1916  г.:  «Получил  я,  милый  земляк  мой,  Александр  Васильевич,  Вашу  книжицу  «Запевка»,    -    все  собирался  черкнуть  Вам  словцо-другое,  да  все  что-нибудь  задерживало…  Сегодня  случайно  вспомнил  о  Вас,  разыскал  книжку,  снова  перечитал  ее  и  шлю    Вам  спасибо  за  нее  и  свой  привет  Вашему  молодому  дарованию.    Дай  Бог    -    расти  ему  по-доброму,  по-хорошему!...  «Разбойник»,  посвященный  мне,  великолепен,  колоритны  и  сочны    -  «Полям»,  «Городское»,  «Монастырское»,  «Матросская»,  «Бурлак»,  «Китеж»,  «На  чужбине»…  Читал  за  это  время,  1915  –  1916  гг.,  я  несколько  Ваших  стихотворений  в  «Огоньке»  и  «Всем  мире»,  еще  не  попавших  в  книжку    -    попадались  очень  хорошие  вещицы…  Что  бы  Вам  лучше  было  не  собрать  все  это  в  одну,  более  солидную,  книжку?!  Уж  очень  «брошюрочный»    вид  (да  еще  небрежно-брошюрный)  у  Вашей  «Запевки»!..  Лучше  было  бы  подождать  некоторое  время,  да  и  выступить  в  Петрограде  или  Москве  с  более  обширной  и  содержательной  книжкой,  а  то    -    у  нас  на  все  «провинциальное»  (Ташкент!)  смотрят  свысока,    -    внимания    никто  не  обратит.  А  Вы,  с  Вашими  свежими  песнями,  внимания  заслуживаете    -    во  всяком  случае…Говорю  Вам  это    -    от  всего  искреннего  сердца…  Ваш  душою  Аполлон  Коринфский».   
Н.Клюев     получил  «Запевку» во время гастролей  с  известной исполнительницей русских народных песен     Н.В.Плевицкой в  Баку,  Тифлисе,  Владикавказе  и  других    городах  в  ноябре-декабре  1916  г.  О получении книги известил  из    Армавира  открыткой:  «Голубь  мой.  Я  на  Кавказе.  Спасибо  за  Запевку.  Может,    доеду  до  тебя.  Клюев».
Вернулся    Н.Клюев    в  Петроград  (через  Москву,  Нижний  Новгород,  Владимир  и  Тверь)  17  декабря  1916  г.    В  письме   осудил  А.Ширяевца за  плохое  полиграфическое  качество  издания  «Запевки»    при    одобрительной  оценке    содержания книги:  «Сокол  мой,  красная  Запевка  моя,  прости  меня,  Бога  ради,  за  молчание!  Но  я  все  сам  собираюсь  приехать  к  тебе.  Я  был  на  Кавказе  и  положительно  ошалел  от  Востока.  По-моему,  это  красота  неизреченная.  Напиши  мне,  можно  ли  у  тебя  пожить  хотя  бы    месяц?    Я  не  стесню  ни  в  чем,  и  деньги  у  меня  на  прожитие  найдутся.    (…)  Что  ты  думаешь  про  свою  Запевку?    Придаешь  ей  значение  или  издал  просто  так,  не  осознавая  значения?    Издана  Запевка  безобразно,  и  очень  мило  книгоиздательство  «Коробейник».  Если  бы  не  стихи  про  экипажи  и  про  безумные    химеры,  то  можно  бы  было  верить  многому    в  тебе.  Так  издаваться  нельзя:  это  страшно  вредит  стихам.  Мы  в  Петрограде  читали  и  пели  твои  стихи  братски    -    четыре  поэта-крестьянина:  Сереженька,  Пимен  Карпов,  Алеша  Ганин  и  я.  Нам  всем  понемножку  нравится  в  тебе  воля  и  Волга    -    что-то    лихое  и  прекрасное  в  тебе.  Быть  может,  Сереженька  удосужится  сам  написать  тебе,  это  бы  было  такое  счастье,  а  слова  его  о  тебе  я  бессилен  передать  на  бумаге.  Милый  мой  Шура,  я  очень  люблю  тебя  и  никогда  не  забуду.  Клюев.  Фонтанка.  149  -9,  Петроград».
  Со  свойственным  ему    пафосом   Н.Клюев воздал   хвалу    С.Есенину,  а  изданную  есенинскую    «Радуницу»    преподносил  в  качестве  образца  для    подражания:     «Теперь  я  в  Петрограде  живу  лишь  для  Сереженьки  Есенина    -    он  единственное  мое  утешение,  а  так  всё  сволочь  кругом.  Читал  ли  ты  Радуницу  Есенина?    Это  чистейшая  из  книг,  и  сам  Сереженька  воистину  поэт    -    брат  гениям  и  бессмертным.  Я  уже  давно  сложил  к  его  ногам  все  свои  дары  и  душу  с  телом  своим.    Как  сладостно  быть  рабом  прекраснейшего!  Сереженька  пишет  про  тебя  статью.  Я  бы  написал,  но  не  умею.  Вообще  я  с  появлением  Сереженьки  все  меньше  и  меньше  возвращаюсь  к  стихам,  потому  что  все,  что  бы  ни  писалось,  жалко  и  уродливо  перед  его  сияющей  поэзии.  Через  год-два  от  меня  не  останется  и  воспоминания».   
Одновременно    Н.Клюев    старался  поддержать    поэтическое  дарование  А.Ширяевца,  о  чем  свидетельствует  на    книге    «Мирские  думы»  его    дарственная    надпись:  «Русскому  песельнику  Александру  Ширяевцу    -    моему  братику  сахарноустому,  с  благословением  и  молитвой  о  даровании  ему  разумения  всерусского  слова  не  как  забавы,  а  как  подвига  в  жизни  бесконечной.  Николай  Клюев,  январь  1917  год». 
На    «Запевку»    обратили    внимание     петроградские критики. Журнал «Летопись»  отметил,  что  у  Ширяевца  «несомненно,    дарование,  несомненен  темперамент,  явствующий  хотя  бы  уж  из  выбора  народных  мотивов:  его  влечен  к  стихийной  воле,  к  волжской  шири,    к  бродягам,  чья    «…  душа    -    не  пленница,  не  дрожит  у  кошелька». Но  в  рецензии    был     высказан  упрек    А.Ширяевцу  за  его  стремление    стилизовать    устное  народное  творчество.    «  «Еще  одна    попытка    творчества  «под  народ»,  -  писал    Н.Венгеров,    -    «Краса  в  хоромах»,  «суженый»,  «кудри  в  кольцах    -  они  жгучи»,  «грудь  лебяжья»  и  т.д.  и    т.д.    Все  это  в  подлинном  народном  творении    -    на  месте,  живо,  но  в    стилизаторских  попытках,  даже  и  удачных    -    отдает  неприятной  ложью.  К  сожалению,  книжечку  Ал.  Ширяевца    -    удачным  опытом  стилизации  назвать  нельзя.    (…)    Слов  своих    -    нет.,  как  нет  мужества  раз  и  навсегда  отказаться  от    многих  и  очень  многих  поношенных  образов,  сильно  похожих  на  пыльную  бутафорию». 
В  «Журнале  журналов»  М.Костров  в  статье    «Фольговая  поэзия»   был   еще  более    резок   в  оценках: 
«Четвертая  брошюра  стихов  стоит  особливо.  Это  «Запевка»  Александра  Ширяевца.  В  ней  всего  16  страниц,  но  Ширяевец    -    стихийно  певуч  и  примитивен.    Его  стихи    -    художественные  частушки  с  их  характерным    быстрым  речитативом  или  же  песни,  близкие  по  музыкальности  и  звонкости  к  народным  песням.  Недаром  Ширяевец  назвал  свою  брошюру  стихов    -    «Запевками»!
Но  с  народной  стези  у  Ширяевца  то  и  дело  встречаются  срывы.  Так,  в  стихотворении    «Святки»  народный,  даже    вульгаризованный  язык  нарушен    неожиданным  литературным  эпитетом: 
Месяц  матовый  жемчужный
Встал  над  снежною  горой…
А  дальше  совсем  иначе    -    примитив  в  образе  и  слоге: 
-  Выйди  званый,  выйди  суженый!
Правду  зеркальце  открой!»
Рецензент  упрекнул  А.Ширяевца    в  его  стремлении  подражать     С.Городецкому,  Н.Клюеву,    русским  частушкам.    Считал,  что    в    «стихотворениях  Ширяевца  нет  своего  собственного  лица».  Исключение  составляют  «Волжские  песни»,  в  которых  поэт  «свеж  и  неожидан.  Тут  свои  слова,  свои  образы  и  музыка:  у  чаек  «крылья  –  парча»,  бурлак    -    «обручился  с  рекой»  Волгой,  у  вольного  бродяги  -    «душа  не  пленница  …  у  кошелька».
Правда,  эти  образы  рассыпаны  не  щедро,  но  есть  невидимая,  а  ощущаемая  образность  в  напряжении  стиха,  а  его  непосредственной,  неподдельной  «ядрености».  Такая  личная    крепость  и  простота  особенно  слышна    в  стихотворения  «Вольница»  и  «На  чужбине».   
По  мнению  В.Кострова,  употребление  простонародных  слов  придавало    текстам  «Запевки»    слащавость,  деланность.  Критик писал: «Как-будто  вышел    на    подмостки  столичные  бутафорский  мужичек,  который  с  час  тому  назад  сидел  в  кафе,  чисто  выбритый  и  одетый  по-городски.  Вышел  он  на  сцену  в  лаптях  и  сермяге,  деланно  простонародный  и  метнул  фейверком  народных  слов  и  оборотов.    Тут  и  «ажно»  вместо  «даже»,  «чай»  вместо  «должно  быть»,  «зенки»    -    «глаза»  и  «зазнобушки»,  и  «тальянка»,  и  «привечать»    -    весь  Даль  налицо.  Если  бы  все  это  проще,  самороднее,  без  слащаво  уменьшительных  слов  на  «ушко»,  «ышко»,  «ек»  и  «ик»,  без  причастных  форм  на  «учи»  и  «ючи»,    -    Ширяевец  был  бы  нужнее  и  убедительнее».    Отсюда  следовал   вывод рецензента:  «В  самом    деле:  если  цель  Клюево-Ширяевского  направления    -    народность,  то    достигается  ли  она  книжно-народными  формами  речи?    Кольцов  не  писал  «пришодчи»  вместо  «придя»,  или  «зенки»  вместо  глаза,  и  был  народен.    Не  в  нарочитой  вульгаризации    -    народность,  а  в  духе  и  естественной  простоте.  И  несомненно  большому  поэту  А.Ширяевцу  эти    псевдонародные  словечки    только  вредят  и  не  дают  выпрямиться  во  весь  рост». 
На «Запевку» обратили внимание и в ташкентской прессе.  18 ноября 1916 г. в  «Туркестанских ведомостях» в разделе «Библиография»  была  напечатана рецензия А.Алматинской.
«Наш молодой поэт-певец уже составил себе литературное имя в местной и столичной прессе, - сообщалось читателям. -   Его стихи неоднократно появлялись в следующих журналах: в «Огоньке», в «Новом журнале для всех», в «Современном мире», в «Ежемесячном журнале» и друг. Но чем популярнее имя писателя или поэта, тем строже должна быть критика, тем больше должен требовать от него читатель.
Появление на книжном рынке «Запевки» А.Ширяевца должно быть отмечено критикой, и в своем отзыве я постараюсь беспристрастно осветить этот  плод местной литературы и, если возможно, произвести  синтез.
Едва раскроешь эту зеленую, цвета морских водорослей тетрадочку и залетит, захлестнет волна какого-то молодого подъема. Читается легко, размер свободный, подчас своеобразный и не лишен музыкальности. Действительно это запевка, мелодичная, слегка вибрирующая и обещающая море звуков.
Чудится, что с широких страниц «Запевки» сейчас шагнет русский богатырь, в алом бархатном кафтане, заломит набекрень соболью шапку, тряхнет кудрями, взметнет соколиным оком, ударит по струнам золоченым и зальется по соловьиному.
А как только домекнулся
Кинуть город мне пора,
Всколыхнулся, обернулся
В удалого гусляра.
Ярко и красочно сказано. Много таких строк  -  звучных, захватывающих.
Разве не художественно, не картинно говорит поэт в следующих строках:
Словно в золоте червонном ходит рожь,
Шелестит – шумит с поклоном.
Узнаешь?
Или еще:
Голосистую тальянку
Бросил в ноги…
Шибче… - Эх!
Мчатся кони, пляшут санки,
Свищет ветер, брызжит снег!
Разве это не красота! Разве не русская удаль в залихватском  «Э…Эх!».
Вот только как-то не  вяжутся «брызжет снег». Видимо, поэт с налета подцепил эту фразу.
Я не скажу, чтобы творчество Александра Ширяевца было совершенно свободно от влияния новейших звезд нашей поэзии, т.е. поэтов-бытовиков, рисующих  нетронутые русские типы. Несмотря на это, в его поэзии не замечается тенденции, как говорят актеры,  работать под кого -либо из них.
Особенно ценна в его поэзии индивидуальность. Широкая русская натура сама рвется в лихие напевы. Чувствуется удаль и размах, а песня звучит не деревенской частушкой или печалью  «богатыря сохи и труда», а лихим молодецким посвистом атаманской вольницы да рокотом волжской певучей волны, струга в удалой набег.
Как и в каждой книге, в «Запевке» есть слабые места. О них-то мне и хочется поговорить, чтобы указать те шероховатости, которые могли бы быть сглажены при более тщательной чеканке стиха. Книга стихов поэта  -  это венец. Он сам должен  позаботиться, чтобы венец этот сиял яркими лучами драгоценностей, а не только поблескивал  фальшивыми каменьями или осколками не отшлифованных пород.
В «Запевке» много яркого и красного, но порою какая-нибудь фраза или строка своею уродливостью портит цельность впечатления. Так, например, «Бродяжья»  -  это целая поэма в шестнадцати строках, но последние две строчки тоже наспех приклеены:
Сковали… бежал из острога
В таежную дикую ширь…
Одна ведь судьбина-дорога,
Засыплет снегами Сибирь!
Тут уж что-то туманно, непонятно, расплывчиво.
Затем в стихотворении «Черемуха»:
Мать – родная не брани,
Свои весны вспомяни!
При чтении  последней строки приходится делать неправильное ударение на слове «свои». Между тем, такие поэтические вольности, как «музыка»  -  давно отжили свой век, и мертвецов не следует тревожить, а  г. Ширяевец частенько их беспокоит.
Не удалось поэту и «Городское». В творчестве получается какой-то излом. В «Мертвеце» поэт прямо-таки нарушает здравый смысл. Хочется думать, что это одна из его новых попыток.
Еще один недостаток поэта. Он под конец стиха как бы комкает свою мысль, торопясь поскорее ее  выкинуть из головы. От этого бледнеет суть, и получается впечатление оборванности.
Но такие вещи, как Святки, Матросская, Бродяжья, Полюбовная, Разбойник и др.  -  это рокот золоченых струн. Это та  запевка, которая обещает  сказочно-чарующую мелодию и захватывающую красоту мощной русской былины».
А.Ширяевец внимательно следил за отзывами критиков.   5 февраля 1917 г.  писал в Петроград Чернышеву Алексею Михайловичу:  «М.Г. Прошу сообщить: даны ли отзывы о моем сборнике «Запевка» в Вашем журнале? Послал, если не ошибаюсь, месяца 2 тому назад. Если можно, будьте добры выслать мне для ознакомления 1-2 номера «Млечного пути» - буду всегда обязан. Ташкент, Новая 56. С уважением А.Ширяевец».   
 Он   читал    отзывы,  но  подстраиваться  в  угоду    требованиям    критики    не  собирался.  По  мнению    В.Львова-Рогачевского, А.Ширяевец   «вошел  в  литературную  среду,  совершенно  чуждый  богеме…  Вошел  без  позы,  без  фразы,  с  величайшей  серьезностью  готовясь  к  писательскому  подвигу».
 
С мечтой   о  будущем
29  сентября  1917  г.  в  тифлисской    газете  «Кавказское  слово»    С  Городецкий    в  статье    «Поэты  из  деревни»     о  поэтах  крестьянской  ориентации    А.  Ширяевце,  Н.Клюеве,  С.Есенине,  С.Клычкове  писал   как  о      продолжателях  слияния  литературного  языка  с  народным.     «Было  для  меня  праздником,  -  писал  С.Городецкий,  -    когда  ко  мне  пришел  с  Рязани  мальчик  с  узелком  стихов  Сергей  Есенин  и  сказал,  что  из  моих  книг  он  узнал,  что  «можно»  так  писать  по-народному.  Такой  же  нечаянной  радостью  были  песни  Сергея  Клычкова,  Александра  Ширяевца,  Бориса  Верхоустинского  и  других….  Во  всех  этих  поэтах  есть  много  общего». 
Общим  в  поэзии  новокрестьянских  поэтов  было  стремление    отождествить  свою  утопическую  мечту  о  будущей  светлой  жизни  с    легендарным  народнопоэтическим  восприятием    русской  истории.  В  окружающей   жизни  поэты  из  народа    не  видели  признаков  социального  улучшения,  поэтому    прошлая  жизнь  им  казалась    как  бы    идеальным  образцом  сохранения  народной  удали  и  самобытности.  А.Ширяевец  писал:
Опостыли  будни  скучные,
Птиц  чудесных  сердце  ждет…
-Ой,  старинушка,  дремучая,
Шли  ковер  мне  самолет!
В  другом  стихотворении  повторяет:  «Я  живу  мечтой    в  далеком.  Не  люблю  я  наши  дни…».   
Издание     «Запевки»  для  А.Ширяевца  явилось   своеобразной    отправной  точкой    в  оценке  народного  творчества  и  отражения  его  в    русской    поэзии.    На  эту  тему  состоялся  между  ним    и    В.Ходасевичем   принципиальный эпистолярный диалог.    
Критик,  поэт    Владислав    Фелицианович  Ходасевич  в  декабре  1916  г.  получил  от  А.  Ширяевца  сборник  «Запевки»  с  просьбой  высказать  о  нем    свое    мнение.   
«Уважаемый  Александр  Васильевич,  -  ответил  В.Ходасевич,    -    благодарю  Вас  за  книгу.  Я  больше  не  пишу  в  «Утре  России»,  и  потому  и  ее,  и  письмо  Ваше  получил  только  вчера,  18  декабря. 
Не  знаю,  удастся  ли  мне  где-нибудь  писать  о  Вас.  Я  теперь  вернулся  в  «Русские  ведомости»    -    но  отказался  писать  там  о  новых  стихах:  утомительное  занятие,  ибо  писать  обстоятельно    -    нет  места,  а  писать  рецензии  в  40  –  50  строк    -    почти  бесполезно.
Мне,  конечно,  было  очень  приятно  узнать,  что  Вы  интересуетесь  моим  мнением.  Вот  оно  в  немногих  словах.
Что  Вы  «писатель  из  народа»    -    от  этого  мне  ни  тепло,  ни  холодно.  Биографию  писателя  иногда  нужно  знать,  чтобы  правильно  толковать  его  произведения.  Но  в  оценке  их  эстетической  она  не  играет  никакой  роли.    Стихи  бывают    хороши    или  плохи  сами  по  себе,  безотносительно  к  тому,  кто,  когда  и  при  каких  обстоятельствах  их  сложил. 
Мне  не  совсем  по  душе  весь  основной  лад  Ваших  стихов,    -    как  и  стихов  Клычкова,  Есенина,  Клюева:    стихов  «писателей  из  народа».    Подлинные  народные  песни  замечательны  своей  непосредственностью.  Они  обаятельны  в  устах  самого  народа,  в    точных  записях.    Но,  подвергнутые  литературной,  книжной  обработке,  как  у  Вас,  у  Клюева  и  т.д.,    -    утрачивают  они  главное  достоинство,    -    примитивизм.    Не  обижайтесь    -    но  ведь  все-таки  это  уже  «стилизация».
И  в  Ваших  стихах,  и  у  других,  упомянутых  мной  поэтов,    -    песня  народная  как-то  подчищена,  вылощена.  Все  в  ней  новенькое,  с    иголочки,  все  пестро  и  цветасто,  как  на  картинках  Билибина.  Это    -    те  «шелковые  лапотки»,  в  которых  ходил  кто-то  из  былинных  героев,    -    Чурила  Пленкович,  кажется.    А    народ  не  в    шелковых  ходит,  это  Вы  знаете  лучше  меня. 
Народная  песня  в  народе  родится  и  в  книгу  попадает  через  автора.  А  человеку  уже  вышедшему  из  народа,  не  сложить  ее.    Писатель  из  народа    -    человек,  из  народа  ушедший,  а  писателем  еще  не  ставший.  Думаю,    -    для  него  два  пути:  один    -    обратно  в  народ,  без  всяких  поползновений  к  писательству,  другой    -    в  писатели  просто.  Третьего  пути  нет.    Если  Вы  из  народа  ушли    -    ну,  и  идите  в  писатели,  здравствуйте!  У  Вас  есть  дарование,  глаз,  напев  в  стихах.    Пишите  то,  в    чем  Вы  действительно  сейчас  живете,    -    а  не  воспоминания  какие-то.Да  по  правде  сказать    -    и  народа-то  такого,  каков  он  у  Вас  в  стихах,  скоро  не  будет.    Хорошо  это  или  плохо    -    вопрос  совсем  другой,  особый,    -  но  быт  Ваших  стихов  уже  почти  кончен,  возврата  к  нему  не  будет.    Прощайтесь-ка  с  ним    -    да  в  дорогу!  А  всякие  «гой  еси»  пусть  сюсюкает  барчук  Городецкий…
У  России,  у  русского  народа  такое  прекрасное  будущее,  что  ему  будущему  служить  и  служить.    А  старое    -    Бог  с  ним.  В  нем  тоже  было  много  прекрасного,    -    да  ведь  его  не  вернуть.  И  тот,  кто  вздумал  бы  с  Вашего  места  вернуться  в  народ,    -    тому  пришлось  бы  только  допевать  последние  старые  песни,  которые  самому  народу  скоро  сделаются  непонятны. 
Не  гневайтесь  на  меня  за  то,  что  говорю  Вас  по  совести.  Думаю,  что  я  прав.  Может  быть,  это  и  не  так…
Все  это  я  сказал  потому,  что  мне  кажется    --  Вы  можете  писать  стихи  хорошие  и  на  новом  месте,  а  не  толочься  на  старом,  с  которого  все  уже  уходят.  Хоровод    -    хорошее  дело,  только  бойтесь,  как  бы  не  пришлось  Вам  водить  его  не  с  «красными  девками»,  а  сам-друг  с  Клюевым,  пока  Городецкий-барин  снимает  с  Вас  фотографии  для  помещения  в  журнале  «Лукоморье»  с  подписью:    «Русские  пейзане  на  лоне  природы»…  Всего  Вам  хорошего.  Владислав  Ходасевич».
7  января  1917  г.    А.Ширяевец    отправил  ответное  письмо:  «Многоуважаемый  Владислав  Фелицианович!  Очень  благодарен  Вам  за  письмо  Ваше.  Напрасно  думаете,  что  буду    «гневаться»  за  высказанное  Вами,    -    наоборот,  рад,  что  слышу  искренние  слова. 
Скажу  кое-что  в  мою  защиту.  Отлично  знаю,  что  такого  народа,  о  каком  поют  Клюев,  Клычков,  Есенин  и  я,  скоро  не  будет,  но  не  потому  ли  он  и  так  дорог  нам,  что  его  скоро  не  будет?..  И  что  прекраснее:  прежний    Чурила    в  шелковых  лапотках,  с  припевками  да  присказками,  или  нынешнего  дня  Чурила,  в  американских  штиблетах,  с  Карлом  Марксом  или  «Летописью»  в  руках,  захлебывающийся  от  открываемых  там  истин?.  .Ей  богу,  прежний  мне  милее!..    Знаю,  что  там,  где  были  русалочьи  омуты,  скоро  поставят  купальни  для  лиц  обоего  пола,  со  всеми  удобствами,    но  мне  все  же  милее  омуты,  а  не  купальни..    Ведь  не  так-то  легко  расстаться  с  тем,  чем  жили  мы  несколько  веков!  Да  и  как  не  уйти  в  старину  от  теперешней  неразберихи,  от  всех  этих  истерических  воплей,  называемых  торжественно  «лозунгами»..  Пусть  уж  о  прелестях  современности  пишет  Брюсов,  а  я  поищу  Жар-Птицу,  пойду  к  тургеневским  усадьбам,  несмотря  на  то  что  в  этих  самых  усадьбах  предков  моих  били  смертным  боем». 
Для  иллюстрации  А.Ширяевец  привел  стихотворение  С.Клычкова  Мельница  в  лесу.  «Ну  как  не  очароваться  такими  картинками?    -  вопрошал  он.  -    …И  этого  не  будет.  Придет  предприимчивый  человек  и  построит  (уничтожив  мельницу)  какой-нибудь  «Гранд-Отель»,  а  потом  тут  вырастит  город  с  фабричными  трубами…И  сейчас  уж  у  лазоревого    плеса  сидит  стриженая  курсистка,  или    с  Вейнингером    в  руках,  или  с  «Ключами  счастья»..  Извините,  что  отвлекаюсь,  Владислав  Фелицианович.    Может  быть,  чушь  несу  я  страшную,  это  все  потому,  что  не  люблю  я  современности  окаянной,  уничтожившей  сказку,  а  без  сказки  какое  житье  на  свете?    Очень  ценны  мысли  Ваши,  и  согласен  я  с  ними,  но  пока  потопчусь  на  старом  месте,  около  Мельниковой  дочери,  а  не  стриженой  курсистки.  О  современном,  о  будущем  пусть  поют  более  сильные  голоса,  мой  слаб  для  этого» 
У    новокрестьянских  поэтов    на  основе  идеализации  прошлого    создался    утопический  образ  их    «китежной»    Руси.  По  мнению литературоведа     А.Н.Михайлова,    у  них    развился  мотив  космизации    деревни,  т.е.  осмысления  всего  крестьянского  («всего  праведного  на  Руси»)  как  универсального  блага  для  всего  мира.   
У  С.Есенина  также  сложилось  свое  видение    будущего  России.  Он  искренне   верил  в  возможность    возрождения  прежнего  «лада»  крестьянской  жизни, когда писал:  «Мы  верим,  что  чудесное  исцеление  родит  теперь  в  деревне  еще  более  просветленное  чувствование  новой  жизни»,  поскольку  «звездная  книга  для  творческих  записей  теперь  открыта  снова».    Такое  осознание   будущего   России  было  свойственно  и  А.Ширяевцу.  По  мнению  В.Льва-Рогачевского,  «в  революции,  в  новом  он  находит  осуществление  мечтаний  вольной  волжской  вольницы…  В  парчевые  лучезарные  одежды  старины  облекает  он  революционную  новизну…».. 
 
Февральская  революция
Начало 1917 года  не предвещало ничего  необычного. О войне говорили уже без прежнего патриотического энтузиазма. Приходившие в некоторые семьи  известия о погибших на поле брани, большое количество раненных и искалеченных  формировали отрицательное отношение к военной политике. Открыто об этом не говорили, но в узком кругу друзей не стеснялись высказывать самые крамольные мысли.
Дмитрий Кирьянов был направлен на передовые позиции. Александр отправил ему несколько книг, в том числе и «Запевку».  «Шурка!  - писал Дмитрий. - Вчера послал тебе ругательное письмо, а сегодня получил твои книги. Должен, брат, взять обратно свои слова. Но все-таки одни книги тебя мало  извиняют, хотя  я отдаю должное твоему мужеству (не пожалел 86 к.), нужно, брат, писать письма.  Ну, черт с тобой, хорошо,  что хоть отважился стихи послать  -  и за это спасибо. Из твоих новых стихов мне понравились «Масленица» и «Китеж». Некоторые прямо отвратительны, как, например, «Ширяево». В подробную критику  вдаваться не буду  -  нет времени. Напишу после, если, разумеется, получу письмо от тебя. Твой друг Митька».
Неожиданным было письмо  из Франции через военную петроградскую  почту  от самарского писателя Н. А.Афиногенова.  Он уехал служить  волонтером во французскую армию.
«Многоуважаемый Александр Васильевич! – писал 16 января 1917 г. Н.А.Афиногенов. -   Как вы там живете, почему от вас нет ни одной весточки. Я жив, здоров. Франция имеет много красивых сторон, которые я и взялся рассматривать. Изучаю сейчас язык  -  хотя времени имею очень и очень немного. Одно из ваших стихотворений «Масленица» декламировали здесь. Работайте, не покладая рук.  Как-то теперь Кирьянов, имеет он  что-либо сработанное, про Поршакова не спрашиваю,  так как, на сколько мне кажется (дай Бог, чтобы я ошибся), он уже остановившийся, и прогресс его под знаком вопроса. Ну а я думаю, что без прогресса  -  ничто. Все нам  только может дать будущая работа. Я и сам здесь, к сожалению,  не имею возможности писать, так как такие условия, что перо в руках и минута для себя  -  это уже счастье. Написал несколько писем корреспондента в «Оренбургскую жизнь»  -  этим и ограничился у меня весь 16 высокосный год, но уже в голове созрел план большой работы на книгу «Настроений» и если жив буду, то  эту работу выполню. Пишите. Жму Вашу руку. Ваш товарищ Н.Афиногенов».
Творческие  силы Туркестанского  края нуждались в объединении.  В центральной газете было опубликовано  «Письмо в редакцию»
Милостивый  Государь Господин Редактор,
Не откажите поместить на страницах Вашей  уважаемой газеты нижеследующее:
Среди группы литераторов и журналистов, работающих в местной и краевой прессе, возникла мысль об организации в Ташкенте литературно–художественного общества  для объединения работников пера, художников, артистов и любителей сценического искусства и музыки на почве служения чистому искусству, а также и охраны их профессиональных и этических интересов.
С целью обсуждения выработанного Устава и подробного установления задач,  преследуемых возникающим обществом, в четверг февраля 1917 г. ровно в 11 часов утра созывается общее собрание в здании Туркестанского Общества Сельского Хозяйства (Городской Сад), на которое приглашаются все сочувствующие идее проектируемого общества.
Особых ириглашевшй разослано не будет.
Убедительная просьба к остальным газетам края о перепечатании настоящего письма.
Атов, А. Алматинская, Гр. Андреев, Александр Валагин, П.Вертович, Лег Михайлов, Валентин Качель, Александр Ширяевец
Осуществить эту идею  объединения не удалось. Наступили важные события в стране.  В них нужно было , прежде всего, разобраться, чтобы действовать дальше.
Свержение  самодержавия сопровождалось   демократическими   преобразованиями    в  России.   В политическую   борьбу  были втянуты  все классы и сословия   страны.      Не  остались  в  стороне  и  новокрестьянские  поэты.  Рюрик  Ивнев  вспоминал,  как      через  несколько  дней  после  февральской  революции  встретил  в  Петрограде  на  Невском проспекте     С.Есенина,  Н.Клюева  и  других  поэтов,  которые  не  скрывали  своей  радости    от  ожидаемых    социальных  перемен  в  стране.    Общее  настроение  выразил  Н.Клюев:  «Наше  время  пришло!»
Под впечатлением революционных преобразований в России А.Ширяевец обращается к образу Стеньки Разина.  В  газете    «Новый  Туркестан»  29  марта  1917  г.    напечатал     большую   подборку   стихотворений    под  единым  названием  Стенька  Разин,  в  которую   вошли  1.  Клич   П..Становье .    Ш.  «В  канифас  и  шелка  разодета…»    1У.  «Утонула  касатка.  Перед  вольницей  пьяной…»    У.  Стенькин  сон.    У1.    «Не  сдержали  станичники  атаманов  зарок…».    УП.    Утес  Разина
Образ  Стеньки  Разина    для    Александра   стал  символом    народной  борьбы  за  свободу.  Поэт  В.Вольпин, с которым Александр  был дружен,   вспоминал,  что  в  это  время  поэзия  А.Ширяевца  «постепенно  окрашивается  в  цвет  некого  наивного  романтизма.  Особенно,  тогда  в  его  волжских  песнях  начинает  появляться,  расти  и  крепнуть  мощная  фигура  Стеньки  Разина.  Однако,  следует  оговориться,  что  Стенька  Ширяевца  не  только  «разудалый  атаман»,  нежащийся  с  персидской  княжной.  В  целом  ряде  стихотворений  этого  цикла  поэт  резко,  но  с    присущим  ему  чувством  меры,  выдвигает  на  первый  план    с  о  ц  и  а  л  ь  н  ы  й    момент    буйных  подвигов  Разина.  Этот  последний  рисуется  как  борец  за  мужицкое  дело,  как  мститель  за  многовековые    угнетения  народа,  как  вождь  поднявшейся  вольницы.  (…)    Возвращаясь  к  излюбленной  теме  Ширяевца    -    Стеньке,  следует  признать,  что  несмотря  на  то,  что  поэтическая  литература  об  этом  легендарном  народном  герое  и  до  Ширяевца  была  довольно  значительна,  что  о  нем  писали  и  Н.А.Вроцкий,  и  Вл .Гиляровский,  и,  особенно,  Д.Садовников,    -    он  все  же  сумел,  не  повторяясь,    по  интересному,  свежо  и  ярко,  подойти  к  этому  любимому  народному  герою,  одухотворить  его,  наполнить  стихи  о  нем    подлинным  революционным  пафосом  и  силой  своего  таланта    запечатлеть    этот  героический  образ  в  сотнях  прекрасных  певучих  строк».
Февральская  революция  в  Туркестане  прошла  бескровно. Отречение  самодержца   ожидали,  но  когда  это  произошло,  то    многие    убедились,  что    кардинальных  социальных    перемен  в  обществе  не  произошло.    Было   высказано  много    риторических  обещаний  сторонниками  Временного  правительства, а горожане  столкнулись    с    обилием    различных  политических    лозунгов  со  стороны  легализовавшихся  партий.  Кратковременная  эйфория от свалившейся неожиданно     свободы    постепенно  сменялась  у  значительной  части  населения    разочарованием.  Программа    Временного  Правительства  при внимательном ее изучении    не  сулила    ничего  хорошего.  Война продолжалась,  социальное расслоение  усиливалось.
Тем не менее, надежды на  радужные перемены  сохранялись, прежде всего, у новокрестьянских поэтов. Р.В.Иванов-Разумник  писал    29  апреля  1917  г.  А.Белому:  «Кланяются  Вам  Клюев  и    Есенин.  Оба  в  восторге,    работают,  пишут.  Выступают  на  митингах». 
В  Петрограде  при  встречах    друзья    вспоминали    Ширяевца,  который  при  случае  также  старался  напомнить  о  себе.  Выслал  в Петроград    изданную  в  Ташкенте  в  1914  г.    книгу    «Под  небом  Туркестана.  Альманах  1-й»:  с    дарственной    надписью    «Сергею  Александровичу  Есенину  на  добрую  память    -  А.Ширяевец.  917».
В  канун  празднования  Пасхи.  30  марта  1917  г.  друзья    отправили    поздравление    в    Ташкент:  Текст  на  открытке  был  написан  разными  почерками: 
Рукой  С.Есенина:  «Христос  Воскресе!  Дорогой  наш  брат  Александр.  Кланяются  тебе  совместно  любящие  тебя  Есенин,  Клюев,  Клычков  и  Пимен  Карпов. 
Рукой  Н.Клюева:  Христос  Воскресе,  дорогая  Запевка.  Целую  тебя  в  сахарны  уста  и  кланяюсь  низко.  Н.Клюев.   
Рукой  С.Есенина:  С  красным  звоном,  дорогой  баюн  Жигулей  и  Волги.  Цвети  крепче.  Сергей  Есенин   
Рукой  П.Карпова:  Пимен  Карпов    -    привет!». 
А.Ширяевец  пытается  осмыслить  революционные  события,  очевидцем  которых    стал.  Скептически относился к марксистскому лозунгу, что основной движущей революционной силой является пролетариат.  Будущее светлое общество, по его убеждению, можно построить только  с    привлечением   сельского  населения.    31  марта    1917  г.    на  Пасхальной  открытке  писал  П.Поршакову    в  Ашхабад:  «С  праздником!  Не  писал,  потому  что  не  могу  опомниться  от  событий  этого  месяца…  не  во  сне  ли  все  это  снится?  Чудеса!  Много  выкриков,  «лозунгов»  и  прочего,  кое  от  чего  начинает  тошнить,  но  я  жду,  что  скажет  не  фабричная,  считающаяся  только  с  Карлом  Марксом  Русь,  а  Русь    деревенская,  земледельческая  и  заранее  отдаю  ей  мои  симпатии,  ибо  только  в  ней  живая  сила.  Ну,  пока.  До  следующего  раза.  Пиши.  Привет  от  мамы».
Не  все    происходящие   события   в стране    А.Ширяевец  понимал.   Обратился  за  разъяснением    к  Н.Клюеву,  активно включившегося  в     революционные   события,    но  вразумительного    ответа  не  получил.  4  мая  1917  г.   Н.Клюев  отправил  ему    открытку: «Милый  Шура,  получил  твою  открытку.  Верен  тебе  по-прежнему  и  люблю  бесконечно.  Умоляю  не  завидовать  нашему  положению  в  Петрограде.  Кроме  презрения  и  высокомерной  милости,  мы  ничего  не  видим  от  братьев  образованных  писателей  и  иже  с  ними.  Христос  с  тобой,  милый.  Клюев».    
Большую  надежду  А.Ширяевец    возлагал  на    С.Есенина.    В  конце  мая    пришел    от  него  ответ:  «Дорогой  Шура,  очень  хотел  приехать  к  тебе  под  твое  бирюзовое  небо,  но  за  неимением  времени  и  покачнувшегося  здоровья  пришлось  отложить.  Очень  мне  надо  с  тобой  обо  многом  переговорить  или  списаться.  Сейчас  я  уезжаю  домой,  а  оттуда  напишу  тебе  обстоятельно.  Но  впредь  ты  меня  предупреди,  получишь  ли  ты  эту  открытку.  Твой  Сергей».   
А.Ширяевец    подтвердил    получение  открытки.    Возможно,  что  он  вновь  задал  вопрос    об    отношении    петроградских  литераторов  к революционным событиям и  к  поэтам  из  народа.   
24  июня  1917  г.    С.Есенин    отправил    в  Ташкент    обстоятельный  ответ:
«  Хе-хе-хо,  что  ж  я  скажу  тебе,  мой  друг,  когда  на  языке  моем  все  слова  пропали,  как  теперешние  рубли.    Были  и  не  были.    Вблизи  мы  всегда  что-нибудь,  но  уж  обязательно  сыщем  нехорошее,  а  вдали  все  одинаково  походит  на  прошедшее,  а  что  прошло,  то  будет  мило,  еще  сто  лет  назад  сказал  Пушкин.   
Бог  с  ними,  этими  питерскими  литераторами,  ругаются  они,  лгут  друг  на  друга,  но  все-таки  они  люди,  и  очень  недурные  внутри  себя  люди,  а  потому  так  и  развинчены.  Об  отношениях  их  к  нам  судить  нечего,    они  совсем  с  нами  разные,  и  мне  кажется,  что  сидят  гораздо  мельче  нашей  крестьянской  купницы  (Купница    -  от  «купно»    -    вместе,  здесь,  артель,  сообщество  –  С.З.).  Мы  ведь  скифы,  приявшие  глазами  Андрея  Рублева  Византию  и  писания  Козьмы  Индикоплова  с  поверием  наших  бабок,  что  земля  на  трех  китах  стоит,  а  они  все    романцы,  брат,  все  западники,  им  нужна  Америка,  а  нам  в  Жигулях  песня  да  костер  Стеньки  Разина.    Тут  о  «нравится»  говорить  не  приходится,  а  приходится  натягивать  свои  подлинней  голенища  да  забродить  в  их  пруд  поглубже  и  мутить,  мутить  до  тех  пор,  пока  они,  как  рыбы,  не  высунут  свои  носы  и  не  разглядят  тебя,  что  это  «Ты».    Им  все  нравится  подстриженное,  ровное  и  чистое,  а  тут  вот  возьмешь  им  да  и  кинешь  с  плеч  свою  вихрастую  голову,  и  боже  мой,  как  их  легко  взбаламутить.  (…)  Да,  брат,  сближение    наше  с  ними  невозможно.  (…)  На  остальных  просто  смотреть  не  хочется,  с  ними  нужно  не  сближаться,  а  обтесывать,  как  какую-нибудь  плоскую    доску,  и  выводить  на  ней  узоры,  какие  тебе  хочется.  Таков  и  Блок,  таков  Городецкий,  и  все    и  весь  их  легион.  (…)  Я  очень  и  очень  был  недоволен  твоим  приездом  туда.  Особенно  твоими  говореньями  с  Городецким.  История  с  Блоком  мне  была  передана  Миролюбовым  с  большим  возмущением,  но  ты  должен  был  ее  так  не  оставлять  и  душой  всей  не  раскошеливаться  перед  ними».    
С.Есенин    поделился  своими  планами  на  будущее:    «Мой  план:  обязательно  этой  осенью  сделать  несколько  вечеров,  а  потом  я  выпускаю  книгу  в  одном  издательстве    с  платой  по  процентам  и  выпущу  сборник  «пятерых»    -    тебя,  меня,  Ганина,  Клюева  и  Клычкова.  (О  Клычкове  поговорим    еще,  он  очень  т  близок  нам,  и  далек  по  своим  воззрениям).  Но  все  это  выяснится  совсем  там,  в  сентябре.  Стихи  посылай  в  «Скифы»,  новый  сборник,  и  «Заветы»  на  имя  Разумника  Васильевича  Иванова,  Царское  Село,  Колпинская,  20.    Это  не  редакция  там,  а  его  квартира.  Ему  посылать  лучше,  он  тебя  знает,  и  я  ему  о  тебе  говорил.  А  пока  всего  тебе  доброго.  Твой  Сергей».   
Откликом на события февральской революции  было издание А.Ширяевцем   малоформатной    восьмистраничной     книжечки     «Алые  маки.  Песни  последних  дней».    На  обратной  стороне  обложки  указано:  «Посвящается  Надежде  Васильевне  Плевицкой».  О  певице  Александр   знал  не  только  со  слов  Н.Клюева,  который  выступал  вместе  с  ней  в  гастрольных  концертах. Он   посмотрел  в  ташкентском  театре  «Гелиос»  кинодраму  «Крик  жизни»,  в  которой  главную  роль  играла  Н.В.Плевицкая. 
   В  сборник  «Алые маки»   были  включены  четыре  стихотворения: Стенька Разин  («Всколыхался ярко-красен Стяг восставших за народ…» (С посвящением С.М.Топунову),   О последнем царе  («Шумно плещутся волны морские…»),  Алые маки  («Как милого провожала я…»), Родине  («Русь, вставай! Довольно муки!..»).
В  последнем стихотворении звучал радостный  мотив  освобождения :
Русь,  вставай!  Довольно  муки!
Нет  ни  тюрем,  ни  оков!
Слышишь  радостные  звуки
Вечевых  колоколов!
Вьется  пурпурное  знамя,
Песнь  свободы,  как  прибой.
Распростись  с  больными  снами,
Светлый  путь  перед  тобой.   
В  издательстве  «Коробейник»  в  1917  г.    вышла  еще  одна    небольшая    книжечка  А.Ширяевца  «О  музыке    и  любви»,  в  которую вошли   стихотворения: Музыка («Опять тоска и думы черные…»),  На концерте («От улыбок ли, взглядрв ли девичьих…»),  Скрипка («Пела скрипка и чудился раненый белый лебедь…»),  Гвоздика («Гвоздики пряные, багряно алые…»),  Песня («Разлюбить тебя не было силы…»),  Монахиня («Когда с иконами прошли вы…»),  Корсар («Не в силах забыть я фрегаты…»),  Цыганка  («Распахнула шаль цветную…»),  Швея («С утра до серых сумерок сижу я  в мастерской…»,  Песня («Ах, не цветочек алый сорван…»,  Песня  («Тебе  -  и смех, и шутки…»),   Романс («Одинок… А ты проходишь мимо…»),  Чайка («Над белой пеной волн кочующих…»),  Снова («Песня забытая снова Душу мою обожгла…»),   Серый, хмурый день заглянул в окно…Вешнее  («Снова, снова ручьи зажурчали…»),  Жизнь прекрасна!  -  Даже с горем и бессонными ночами… 
 Поэтические  сборники     А.Ширяевца    продавались    в  книжных  магазинах  М.Ф.Собберей  и  «Знание».  Часть  тиража  ему  приходилось  распространять  самому.    Помогали  друзья,  но  реализация   шла  плохо.    П.  Поршаков  писал  ему  из  Ашхабада  13  сентября  1917  г.:  «Итак  «Красный  Адмирал»,  твоих  книг  «Музыка  и  любовь»  продали  6  штук:  40  х  6    =  2  р.  40  коп.  минус  40  копеек  за  комиссию,  итого  тебе  причитается  «остальная  шелуха»  в  размере  2  рублей.  Жизнью  пользуйся  живущий!  Итак,  Шурка,  как  я,  так  и  ты  мне  сотвори  благо,  поторопи  Вольпина  выслать  мне  30  рублей  за  мой  гонорар  в  газете.    Всего  тобой  было  выслано  20  книг:  5  запевки  и  15  любви    -    продано  6,  -  остается  у  меня  на  руках  14,  -  если  хочешь,  могу  выслать  их  тебе,  а  то  пусть  лежат.  Приеду  в  гор.  Ташкент,  привезу.  Запомни  только,  что  их  14  штук».
В  сборнике   «О  музыке  и  любви»    сообщалось:  «Подготовляется  к  печати:    Александр  Ширяевец.  «Несмеяна  –  царевна.  Песни  –  стихи».    Книга  не  выходила.   
 
 
Смутное время
В  Туркестане  после  февральской  революции  некоторое  время  у     бывших  верноподданных  царя-батюшки,     ставших     в  одночасье    гражданами    свободной  и  демократической  России,  царила  растерянность.  Смена  губернатора  края    была  заметна  только  по  кратковременному  прекращению  в  марте    месяце    издания  газеты  «Туркестанские  ведомости»,  но и эта  газета   стала     вновь  выходить  после  утверждения    Временным  правительством  новых  органов  власти. 
Демократические нормы    гражданами  стали  реально   осознаваться  во время  июльских     выборов  в  Ташкентскую  городскую  думу.  За  места  в  думе  развернулась  борьба  между    вновь  созданными,  а  также  легализованными    старыми    партиями,   различными   общественными  объединениями    по  профессиональному  или  национальному    признакам.    Выдвигались    кандидаты  от каждого объединения или  блока    по  единому  списку.    В  газетах  публиковались  агитационные  материалы. В нескольких номерах «Туркестанского курьера»  можно было прочитать  объявление: «Граждане  евреи!  Исполните  свой  гражданский  и  национальный  долг!  Голосуйте  за  список  №  7».    Газета    призывала  также  голосовать  за  список   №  6,  включавший     кандидатов  от  радикально-демократической  группы.    Таких  списков  избирательной  комиссией    было  утверждено  по  городу  14.  Обывателю  трудно  было  разобраться    в подлинных       целях  и    задачах  многих  партий  и  общественных объединений.    
А.Ширяевец  не  принадлежал  ни  к  одной  политической  партии, но внимательно  следил   за  переменами  в  обществе.  Убедился,  что  значительная    часть  горожан    плохо  разбираются    в  предвыборных программах,    предпочитая   занимать  выжидательную  позицию.  Свои  наблюдения   Александр  изложил    30  июля  1917  г.  в    газете  «Туркестанский  курьер»   в  сатирической    заметке    Шелуха.    Это  были вынесенные на суд читателя   мелкие  зарисовки   увиденного  и  услышанного,    передающие  разброс  оценок,  мнений,  заявлений  горожан.  Публикация   как бы подталкивала  читателя  высказать  свое отношение к напечатанному:  
«-Знаем  мы  вас,  буржуев,  походили  в  золоте,  обождите    -    доберемся  до  вас!  –  воскликнул  рабочий  по  адресу  учителя,  и  свирепо  взглянув  на  позолоченные,  форменные  пуговицы  учительской  тужурки.
-  Извините,  товарищ,  но  я  уверен,  что  вы  получаете  больше  меня  раза  в  четыре,  -  робко  заикнулся  «буржуй».
-  Что?..  Ах  ты,  контрреволюционер    этакий!
«Буржуй»    «по  стратегическим  соображениям»  поспешно  отступил… 
*  *  *   
-Война  до  победного  конца!    -    молвил  белобилетник  Неунывающий,  и  на  всякий  случай  поступил  в  почтово-телеграфное  ведомство…
*  *  *
-Да  здравствует  Земля  и  Воля!    -    сказали  бежавшие  из  наступающей  роты  двое  защитников  отечества,    и  засели  в  кустах……
*  *  * 
-Все  на  алтарь  отечества!    -    сказал  купец  1-ой  гильдии  Киткитычев  и,  в  пылу  патриотического  подъема,  пожертвовал  старую  самоварную  трубу…
*  *  *
-Бедная  Россия,  кто  поможет  тебе!    -    воскликнул  патриот  Скотолобов,  и  положил  на  сберегательную  книжку  пять  тысяч  целковых…
*  *  * 
Говорят,  что  образовалась  новая  партия  «социалистов-вегетарианцов!.  Программа  будет  на  днях  опубликована. 
*  *  * 
-Земля  наша  велика  и  обильна,  найдется  место  и  приставу!    -    сказал  бывший  пристав  Взяточкин,  и  записался  в  большевики. 
*  * 
-Ты,  Микита,  с  аннексией  или  без  аннексиев!  И  контрибуций?
-  Конечно,  с  аннексиями  и  контрибуциями,  что  в  пустую-то  сражался! 
-  А  ежели-ча  я  тебе,  чёрту  шелудивому,  за  эти  империалистические  взгляды  под  девятое  ребро  звездану!?
-  Гм…  Ты  тово…  полегче…  Тогда  уж  я  лучше  без  аннексиев…
*  *  *
-Глянькось,  Фекла,  большевик    -    не  большевик,  жулик    -    не  жулик  у  ворот  трется…  На  всякий  случай  выпусти-ка  на  него  кобеля…».
  А.Ширяевца   не привлекали лозунги правых партий,  призывавшие  Россию к капиталистическому пути развития, но он не воспринимал и  программы  левых партий, обещавших в скором будущем всеобщее благоденствие.  В одном он был твердо  убежден: Россия должна двигаться вперед по собственному пути  и    движущей силой должно  стать  крестьянство.  О самостоятельном пути  России   писал  летом  1917 года:       
     За Русью-молодицей
Бегут два паренька:
-Ну, что же, озорница,
Кому твоя рука?
 
-Не я ли рыжий, бравый,
С червонцами мошна, -
Пойдем со мной направо,
Ей, будешь, что княжна!
 
-Не слушайся буржуя!
Уж я ль не по душе?
Налево! Докажу я  -
Быть счастью в шалаше!
 
…Несутся вперегонку,
За белы руки хвать..
Она смеется звонко:
-Ой, не пора ль отстать!
 
Скажу я вам без гнева:
- Я путь без вас найду!
Ни вправо и ни влево
Я с вами не пойду! 
 Свобода слова в Туркестанском крае  не имела в первые месяцы после февральской революции ограничений.   Газеты  заполнялись  сатирическими,  юмористическими,  разоблачительными  публикациями.   Не  избежал  нападок    и  А.Ширяевец.  15  июля  1917  г.  в    «Туркестанском  курьере»    поэтесса    Валентинова  (она  же  Валентина  Абрамова)  в  фельетоне    «Пегас  без  узды»  не  только    критически    оценила  изданный в 1915 г.   сборник    «Богатырь»,  но    и    обвинила    автора    в    политической  приспособляемости. 
«Литература  и  поэзия  били  в  картонные  литавры  бутафорского  патриотизма,  фальсифицируя  гражданские  чувства  апологией  царствующего  дома,  как  символа  воинствующей  России,  -  писала  Валентинова.  -  Городецкие  и  Соллогубы  мельчали  по  мере  отдаления  от  столицы  и  превращались  в  провинциальных  Миражных,  Бескрайных,  Южных  и  другие  поэтические  псевдонимы,  подыгрывающих  в  маленькие  бубны  гражданского  воодушевления  и  звякавшие  монистом  из  старых  монет  готовых  ходячих  фраз    (…).
Туркестан  тоже  отдал  свою  долю  этой  политически  беспринципной  и  неискренней  буффонаде  искусственно  раздутого  патриотизма.  Когда  началась  война    -    в  Ташкенте  был  выпущен  целый  летучий  водопад  поэтически  восторженных  обращений,  воззваний,  обещаний  и  описаний.  Между  прочим,  была  выпущена  и  брошюра  Ал. Ширяевца,  наиболее  признанного  из  ташкентских  поэтов,  под    определяющим  заглавием  «Богатырь»  (изд.  канц.  генгер.  губерн.  1915  г.).
Пафос  Ширяевца  в  этих  стихотворениях  не  пошел  дальше  патриотического  стереотипа  «шапками  закидаем»,  вложенного  в  уста  казаков  фальшиво-трогательных  репродукций  умирающих  героев  и  умилительных  олеографий,  в  которых  фигурировали  в  поэтических  ракурсах  «Обожаемые  монархи».  Например,  Раненый  (из  письма)    («Сколько  бились    -    не  помню,  не  знаю…». 
Это  ли    не  засахаренный  миндаль  целительного  бальзама  царской  ласки?    И  не  такой  же  приторный  трафарет  представляет  из  себя  стихотворение  Царская  дочь  («Пробыл  до  ночи  в  огне  боевом…»).. 
Но  весь  этот  елейно-патриотический  барабан  оказался  ложью.  Русскую  армию  не  спасли  тысячи  образков,  раздававшихся  одной  царственной  рукой,  но  в  то  время,  как  другая  предавала.    Ни  стихотворные  воинственные  клики,  ни  яростное  размахивание  ямбом  и  хореем  не  сдвинуло  немецкой  армии  ни  с  одной  пяди  земли  русской». 
Подобной критической оценке верноподданнических чувств А.Ширяевцу   трудно было  возразить по существу.  Всё это было в прошлом.  Теперь   в  России    установлен   новый  демократический  строй.  И  автор  фельетона    весь  свой  гнев  обрушила    на    тех литераторов,  которые     стали     восхвалять  новую  власть,  новые  порядки. 
«Но  не  безмолвствовали  поэты,  -  писала  Валентинова,  -    и,  покончив  с  официальной  словесностью,  они  в  тот  же  день  нашли  новые  слова  восторгов  для  революционных  побед.
«Русь,  распростись  с  больными  с  нами»,  -    пишет  Ширяевец  в  брошюре  «Алые  маки»  (изд.  «Коробейник»,  1917  г.,  ц.  20  к.).,  где  помещены  четыре  революционных  произведения:  «нажимай  сильнее,  братцы…,  где  царили  тунеядцы,  будет  правит  весь  народ».
Оказывается,  все,  что  было  до  этого,  было  больными  снами,  а  цари  и  царские  дочери    -    кровопийцами  и  тунеядцами.    Просто.
А  «Николай,  император  России  на  английском    плывет  корабле»,  размышляя:
Не  хотел  дать  народу  свободу    (…)
И  заплакал  неплаканный  царь…» 
Творческую  мысль,  творческие  искания  нельзя  ограничивать  какими  либо  рамками  и  тем  более  рамками  требований  политической    выдержанности  взглядов.    Много  перьев  было  сломано  по  этому  поводу,  когда  в  начале  войны  часть  литераторов  переместилась  в  суворинское  «Лукоморье».  Ничего  определенного  не  было  вынесено  в  смысле  разрешения  «домашнего  старого  спора»,  но,  очевидно,  что  есть  какие-то  элементарные  требования  чистоплотности,  честности  и  выдержанности  в  литературной  работе,  в  ясности    и  для  поэтов. 
Вся  ценность  поэзии    -    в  ее  художественном  приближении  к  истине,  к  вечному  и  перманентному.  Только  это  служит  в  поэзии  неиссякаемым  источником  эстетического  наслаждения  и  эмоционального  возбуждения.  Всякая  же  фальш,  все  пошлое  и  безвкусное,  терпимое  лишь,    как  массы  руды,  из  которого  приходится  извлекать  крупинки  радия    -    искры  истинного  вдохновения  и  стихийного  свободного  творчества    -    утомляет  и  оскорбляет». 
А.Ширяевцу  не хотелось безропотно   проглотить  горькую  пилюлю, хотя восхвалением  новой власти  он  не грешил. Написал  в редакцию газеты письмо:
 Гражданин редактор!  В заметке «Пегас без узды» (№ 156 «Турк. Курьера»), касаясь двух моих брошюр «Богатырь» и «Алые маки», г. Валентинова– Абрамова пишет: «Покончив с официальной словесностью, они  (поэты) в тот же день нашли новые слова восторгов для революционных уже побед». Я хочу указать г.Валентиновой– Абрамовой, что «новые слова» нашлись,  как будто,  не в один  «тот же день»: «Богатырь» издан в 1915 г., «Алые маки» –  в 1917 г., т.е. ровно через два года. Для меня непонятна такая рассеянность г.Валентиновой– Абрамовой, тем более, что она сама же указывает годы издания.
Кстати, насчет пафоса «Богатыря». Стихи, помещенные в этой брошюре, были написаны осенью 1914 года, Время упоения первой галицейской победой, время самых ярких надежд, когда ударялись в «патриотический пафос» не одни только поэты, чего, надеюсь, не будет отрицать и г.Валентинова– Абрамова.  За два года изменилось многое, многие «тайны» перестали быть тайнами, и не одни только поэты заговорили другим языком. Заалели революционные знамена, зацвели «Алые маки», ибо душа поэта была и будет арфой эоловой.      Ал. ШИРЯЕВЕЦ.
 Не мог Александр   быть  пассивным    созерцателем  событий.  Изменяющаяся общественная жизнь  увлекала  его  с  огромной  силой.  И  хотя  ему  трудно  было    давать    событиям  правильную  политическую  оценку,  все  же    с  гражданских  позиций    он       отличал      добро  от  зла,  прогрессивное  от  реакционного. 
В  Ташкент  стали  возвращаться  из  ссылок  и  тюрем    бывшие  политзаключенные.  Некоторые  из  них    заходили  в  редакции  газет,  делились  своими  воспоминаниями.      А.Ширяевец   относился  с  уважением  к  борцам  за    народное  счастье.    5  августа  1917  г.  в  «Туркестанском  курьере»    появилось  его    стихотворение 
Один  из    немногих
Что  поник  сиротливо    -    уныло?
Знать  заныла  душа  от  тоски,
Видно  вспомнились  волны  Байкала,
Глушь  Сибири,  тайга,  рудники…
 
За  народ  поднял  знамя  ты  смело,
Но  не  сбылось,  что  грезилось  в  снах…
Как  свеча  твоя  юность  сгорела
В  неприютных  Острожных  стенах…
 
А  теперь,  когда  сбылись  мечтанья,
Когда  зори  над  краем  родным,
Ты  вернулся  из  края  изгнанья
Стариком  изнуренным,  больным…
 
Сердце  замерло,  сердце  устало.
Не  забыть  видно  ржавых  оков,
Рокотанье  седого  Байкала
И  сибирских  сырых  рудников.
 
Через  две  недели,  используя  рассказы  и  воспоминания    узников,   опубликовал   стихотворение  В  тюрьме  .   
С  железным  переплетом
Тюремное  окно…
_  Как  сокол,  вольным  летом
Летел,  давно..  давно… 
Дождался  сокол  плена:
В  тюрьме  глухой,  сырой…
Крепки,  высоки  стены
И  зорок  часовой… 
Ну,  что  ж  доволен  малым…
Кручина  не  берет.
Быть  может  об  удалом
Родная  Русь  споет. 
Приник  лицом  он  бледным
К  окну…  Бегут  года.
-  Ужель  мечтам  победным
Не  сбыться  никогда. 
А.Ширяевца   приглашают    сотрудничать  в    новые  зарегистрированные  газеты  и  журналы.  В    начале  июля    в  газете  «Туркестанский  курьер»  напечатано    объявление,  что  10-15  июля  в  Ташкенте  выйдет  первый  номер  литературно-художественного  и  общественно-политического  журнала  «Буревестник».    Среди  сотрудников     был  назван    Александр  Ширяевец. 
 
 
Октябрь  191г.
Недовольство  в Ташкенте нарастало. Оно проявлялось по-разному, но чаще всего  в разговорах мещан.  А.Ширяевец оказался в гуще  разных оценок событий горожанами.
 7 сентября в«Туркестанских ведомостях» публикуются зарисовки А.Ширяевца   Светотени. .1. «Зловещее». 2. «Красный Адмирал».  
 В зарисовке  «Красный  Адмирал», а за этим названием скрывалось имя главы Временного Правительства Керенского, А.Ширяевец автобиографично показал  молодых людей, у которых восторженная оценка  происходящих в стране революционных событий гармонично сочетается с их  личной любовью: …
 Они идут по тротуару, молодые, веселые, то и дело хохочущие… Он долго говорил  об университете, она  -  о курсах, и вот они на несколько минут замолкли, - слишком много надежд и упований стеснилось в груди у каждого…  Они остановились у витрины книжного магазина, и из массы алых, синих, желтых и пунцовых брошюр на них глянул сухощавый  высокий «Красный Адмирал». Были красивы и вдохновенны черные, горящие глаза, и властно звали на подвиг…
Совершенно иная тональность в зарисовке   «Зловещее»,  раскрывающая   оценку  изменений в стране  горожанами  всех возрастов и  социального положения:
Они сидят на скамье у ворот и беседуют. Их трое:  подрядчик, румяный, хорошо упитанный человек средних лет; чиновник, поджарый с выцветшими от разных «отношений» глазами, и  благообразный, седобородый старец, среднее между лавочником и церковным старостой.
Говорит подрядчик, взмахивая руками; толстые, пухлые пальцы комкают газетный лист:
-Дожили ,нечего сказать, хлеба три четверти на персону,  -  где это видано? Где  еще в каких странах такое питание?..
- Новый строй!  Республика!  - язвительно бурчит чиновник.
- Ботинки восемьдесят целковых! -  тараторит подрядчик, - зимнее пальто четыреста рубликов, и ни копейки меньше! Не житье, а масленица! Сахар  -  тю-тю! А куда мука, позвольте вас спросить, делась? Хе-хе-хе!  Знаем мы эти фокусы, слава тебе Господи, не лыком шиты! А начни-ка  претендовать на новые порядки, - пожалуйте в милицию за  контрреволюционность! Свобода! Да провалитесь вы с такой свободой!
И он энергично отплевывается.
Ввязывается чиновник, кричит пропитым басом:
- Побывал я на днях в «Доме Свободы» на собрании. Галдели  -  галдели, прогалдели до часу ночи, так и не до чего не договорились… Голосовали – голосовали, а толку никакого… Шум в ушах пошел у меня от всего этого,,,, сразу видно, что чесать языки только пришли… «Товарищ» да «товарищ»  -  тошнит уже ото всего этого.. Не пойду больше!.. Раньше, небось, не особенно языки развязывали, чуть что  -  получай нагайку… И лучше было.. Было все чинно и благородно…
- Безобразиев этих не было, - вставляет старец, - жили спокойнее, и жулья всякого меньше было… Отошли те времена!..
Начинает опять подрядчик, блестя заплывшими, зитрыми глазками:
- Дивны дела твои Господи! Брось камнем в собаку  -  попадешь в депутата какого-нибудь… И сколько развелось их  -  аки песок морской! А какая польза  от них? –Не видно-с!  Носятся на автомобилях, как бешеные, только шины зря портят!
- Раньше, поди, сапоги чистили, а теперь  - избранники!  - вставляет чиновник.
-На счет фронта и говорить нечего! – продолжал подрядчик. – Развал! Гибнет Россия, и крышка! Небось при старом строе по шестидесяти верст в сутки от неприятеля не удирали, без ружей и патронов держались. А теперь… безобразие одно!.. Что творится  -  не уразумею.
Он злобно сует скомканную  газету в карман, и вопросительно смотрит на собеседников.
-Некультурность! – басит чиновник -  не президент нам нужен, а султан турецкий… Раненько запели на демократический лад  -  рыльцем не вышли! Видел я министров новых, наших  - недоразумение, а не министры! Наш столоначальник за пояс их всех  заткнет! Потому ничего и не клеится! 
-Последние времена!  - поддакивает старец, - пропадает Расеюшка… Э-э-х!..
- Разруха! – блестит заплывшими глазками подрядчик, - поневоле вспомнишь старые времена!
…Они  еще долго будут  петь отходную новому строю, ибо не выдерживают старые мехи нового вина… И странно похожи они на Рериховских «Зловещих», но слишком звонко, слишком победно звенят новые песни и не страшны молодой России эти зловещия каркания…
12  сентября  1917  г.  в  Александровском  парке  Ташкента    состоялся  митинг  рабочих   железнодорожных   Бородинских  мастерских,  к  которым  примкнули  до  семи    тысяч  рабочих  других  предприятий,    солдат  и  горожан.  После  выступлений  ораторов-большевиков      митингующие    приняли    резолюцию    «Вся  власть  Советам».    Вновь  избранный  исполком  Ташкентского  совета,  в  котором    преобладали    большевики,    приступил  к  работе    в  сложной  политической  обстановке.  Многие обыватели   продолжали занимать  выжидательную  позицию,  а  более  ловкие    стали    приспосабливаться  к  требованиям  новой  власти.  Образ  такого    приспособленца  к  изменяющимся    общественным    ситуациям    А.Ширяевец  раскрыл    в  очерке  Гражданин  Гусь-Лапчатый  (Портрет),    опубликовав  его    в  «Туркестанских  ведомостях»  12  сентября  1917  г. 
«До  первого  марта,  -  писал  А.Ширяевец,  -  гражданин  Гусь-Лапчатый  именовался  «губернским  секретарем»,  был  исправным  службистом,  трепетал  перед  власть  имущими,  почтительно  жал  два  перста  делопроизводителя  Черноморова  и  повергался  в  прах  перед  самым  его  превосходительством.  Нынче  же…    из  «губернского  секретаря»  стал  «гражданин  Гусь-Лапчатый».    Теперь  он  активно  выступал    на  митингах  и  собраниях.  Изобличил  пристава.    Вначале  принял  сторону  большевиков,  но  после    их    разгрома  Временным  Правительством  быстро    переметнулся    в  эсеры.  Но  на  всякий  случай  дома  тайно  хранил  атрибутику  и  самодержавия.  Так,  на  всякий  случай,    веря  в  силу  русского  «авось». 
  Свой  очерк  А.Ширяевец  заканчивал  призывом:
 «Читатель,  ты,  наверное,    часто  сталкиваешься  с  Гусь-Лапчатым,  слышал  не  раз  громоносные  речи  его,  слышал  и  может  быть    негодовал  на  родителей  своих  за  то,  что  вышел  из  тебя  только  рядовой  обыватель    -    что  же  поделаешь,  у  каждого  своя  «планида»!
Я  тоже    «обыватель»,  тоже  сижу  на  черном  хлебе,  пью  чаек  без  сахара.  Склоним  же  покорно  свои  головы.    –  Провидение  знало,  что  делало,  и  воскликнем  единогласно:
-  Дорогу  Гусь-Лапчатому!    Ликуй  и  славься  Гусь-Лапчатый!  Держи  нос  по  ветру  и  обретешь  ты  счастье  свое!  И  сколько    таких  Гусь-Лапчатых!» 
Попытка    сторонников  Временного    правительства    свергнуть  власть  Советов    в  Ташкенте  привела  к  вооруженному    восстанию  и  окончательному    переходу    власти     в руки       рабочих  и  солдатских  депутатов.   
Октябрьские    революционные  события    были  встречены    А.Ширяевцем  настороженно.  Он  писал    С.Есенину  в  Москву:    «Здесь  ни  газет,  ни  журналов  не  получается,  так  что  я  в  полной  неизвестности,  а  потому  не  в  состоянии  разобраться,  что  делается  на  Руси  и  на  чьей  стороне  правда.  Здесь  в  октябре  было  побоище,  на  днях  ожидается  восстание  мусульман.  Жить  в  такой  обстановке  жутко,  и  я  боюсь  строить  какие-либо  планы.  А  самое  главное  то,  что  все  время  думаешь,  на  чьей  стороне  правда  и  получается,  что  правды,  видно,  совсем  нет  на  свете.
Тяжело  и  жутко  от  такой  смуты!».   
В  ответном  письме    16  декабря  1917  г.    С.Есенин    не  внес  определенной  ясности,  ограничился  некоторыми    практическими    советами:  «Дорогой  мой  Шура!  Прости,  пожалуйста,  за  молчание.  Всё  дела  житейские  мучают,  а  как  освободишься,  так  и  липнешь  к  памяти  о  друзьях,  как  к  меду. 
Сейчас  сидит  у  меня  П.Орешин.  Кланяется  тебе  и  просит  стихов  для  одного  сборника,  а  главное,  что  я  хочу  сказать  тебе,  это  то,  что  собери  все  свои  стихи  и  пошли  Разумнику.  Он  издаст  твою  книгу.  Об  условиях  я  уже  сговорился,  и  ты  получишь  за  80  стр.  не  менее  700  рублей.  Это,    родной,  не  слова,  поэтому  я  поторопил  бы  тебя.
Скоро  выходит  наш  сборник  «Поэты  революции»,  где  есть  несколько  и  твоих  стихов.  Гонорар  получишь  по  выходе.    Пиши,  родной  мой,  не  забывай.  Ведь  издалека  тебе  очень  много  надо,  а  я  кой  в  чем  пригожусь.  Твой  Сергей.  Литейный,  33,  кв.  11.
Стихов!  Ради  Бога,  Разумнику  стихов.  Вывери  «Запевку»  и  все,  что  можешь».
  Новокрестьянским  поэтам  была  близка    программа  левых  эсеров.    13  апреля    1918  г.    в  московской  газете  «Новости  дня»    Ирина  Трубецкая  в    статье    «Печальная  летопись:  Приспособляемся»  замечала:  «В  стан  левых  эсеров  перекочевали  и  критики  Иванов-Разумник,  Лундберг,  и  мистик  Блок  и  антропософ  Андрей  Белый,  и    «поэты    из  народа»  Клюев,  Ширяевец,  Есенин». 
А.Ширяевец    постоянно    выражал    скептическое  отношение    к  городу  и  горожанам,  как  единственным участникам   революционных  событий   в  стране.  Он   убеждал,  что  только  сельские    жители    являются    истинными  носителями    народного  духа,  только  ими  будет   создаваться     светлое    будущее    народа.   
«  Город    дал  уже  все,  что  он  мог  дать,  -  утверждал    он,    -    и  от    «царящих  властительно  над    долом,  огни  вонзивших  в  небосклоны»,  крикливых    городов,  взоры  всех  устремились  к  скромным,  затерянным  в  зеленях  полей  деревенькам.   
Народ!  Сколько  перьев  сломано  в  яростных  спорах  о  народе,    сколько    кип  бумаги  написано    о  нем,  о  его  загадочной  душе!    И  действительно,  с  одной  стороны  чуть  что  и  вилы  в  бок,  или  «красного  петуха»  подпустит,  плюс    -    повальное  пьянство  и  тьма  других  пороков,  а  с  другой:  тысяча  выходцев  в  Канаду,    -    горение  духа,  искание  «истинного  Бога».  Вот  и  разберись  в  народной  душе!
Безудержное,  доходящее  до  виртуозности  матершинство  и  вдруг:    «Слово  о  полку  Игореве»!  Сегодня  раскроил  череп  своему  ближнему,  а  завтра  уйдет  в  пустыньку  и  Столпником    простоит  тридцать  лет.  Да,  мудреная  штука  народная  душа… 
Мы  не  знаем,  каким  политиком  станет  теперь  народ,  но  мы  твердо  убеждены,  что  даст  он  нам  красоту    новую,  выпустит  новых  «Жар-Птиц».
           Пытаясь глубже    понять  программу  левых  эсеров,  Александр  стал   интересоваться     левоэсеровскими    газетами.  В  конце    декабря  1917  г.    писал  С.Есенину: :«Нельзя  ли  попросить  Разумника,  чтобы  он  распорядился  высылать  мне  «Дело  народа».  Выписывать    -    дорого,  авось,  найдется  лишний  номерок.  Попробуй.  Пиши.    А.Ш.  Где    Николай  (Клюев)?  Скоро  ли  выйдет  твоя    новая  книга?».   
Внимательно   А. Ширяевец    следил  за  событиями  в  России  после  прихода  к  власти  большевиков.  Тревожился,  что  Октябрьская   революция  совершилась  не  мирным  путем,  как    это было  в феврале,  а     сопровождалась  вооруженными  столкновениями,  гибелью людей. Особенно его  настораживало, что в  противоборствующих   лагерях  оказывались  люди,  когда-то  бывшие  в  родстве  или  учившиеся  в  одном    и  том  же  учебном  заведении.   Поэта    пугало    приближение     гражданской  войны.    В  «Туркестанской  газете»  19  ноября  1917  г.  свои  сомнения  и  предчувствия     выразил  в    стихотворении    Россия:   
Давным-давно  на  подвиг  славный
Богатыри  не  мчатся  вскачь,
И  горше  плача  Ярославны
Твой  заглушенный  тихий  плач.
 
Не  злым  врагом,  не  в  поле  ратном
Твой  щит  старинный  дерзко  смят,    -
В  краю  родном,  ножом  булатным
Сыны  любимые  разят. 
 
Как  зверь,  метнувшийся  на  чащи,
Бегут  они,  и  дик  их  зов.
И  отдают  рукой  дрожащей
Дары  отважных    Ермаков…   
Не  на  все      вопросы  А.Ширяевца  его петроградские друзья-поэты    могли    дать  исчерпывающие  ответы.  Они  были,  прежде  всего,  певцами,  а  не  политическими  деятелями.  Не  исключением  был  и  С.Есенин,  который считал, что  А.Ширяевцу нужно обязательно уехать из Туркестана.    В.Львов-Рогачевский  вспоминал:  «Когда  я  встречался  в  1917  году  с  С.Есениным,  он  каждый  раз  с  юношеским    увлечением  говорил  о  Ширяевце,  с  которым  состоял  в  переписке.  Он  давал  просматривать  мне  его  рукописи,  многие  стихи  своего  друга  тут  же  на  память  читал  своим  певучим  голосом.
-  Его  надо  переменно    перетащить  в  Москву  из  Азии.  Он  там  задохнется,    -    обычно  заканчивал  он  беседу». 
 
 
«Свободный  Туркестан»
В конце 1917 г. Александра  утверждают членом редколлегии ежемесячного журнала «Туркестанец», органа Туркестанского краевого почтово-телеграфного комитета. В первом номере он публикует небольшой рассказ С почтой (из недавнего прошлого , а открывается журнал его стихотворением, по содержанию созвучного происходящим политическим и социальным переменам в стране. Стихотворение,  как и рассказ,  подписал псевдонимом  А. С-кий. 
Лети в почтовые берлоги,
Надежду зароняй в груди
Тем, кто на жизненной дороге
Не видел света впереди.
 
Теперь ведь нет былого гнета,
Иная жизнь, иные дни,
И не затушит властный «кто-то»
Свободы яркие огни,
 
Не  навострит теперь «шпик» уши,
Доносов сгинула пора,
И от бесправного «чинуши»
Стал вольный гражданин. Ура!.. 
Дружеские  отношения  у А.Ширяевца сложились  с    поэтом  Владимиром  Ивановичем  Вольпиным,  который  приехал  в  Ташкент    из  Могилевской  губернии    в  начале  мировой  войны.  Он сразу заявил себя как поэт, его    стихи   стали   печататься     в  туркестанских  газетах. 
Их    сблизила  искренняя    любовь    к  поэзии.  Оба  были  противниками    «формального»  подхода,  придерживались  навыков  традиционной   поэтической  школы.  В.  Вольпину  нравился    песенный  настрой    стихотворений  А.Ширяевца.    21  ноября  1917  г.    в  «Туркестанских  ведомостях»    стихотворение  А.Ширяевца    Луна     было    напечатано    с  посвящением    Валентину  Вольпину. 
Более  предприимчивый  В.И.Вольпин    после  февральской    революции  стал    издавать    литературно-художественный  журнал  «Буревестник». Издание  не  нашло  активной   поддержки  у  читателей   и  вскоре    было  закрыто.    В  начале  1918  г.  ему  поручили    редактировать    новую    политико-экономическую,  общественную  и  литературную    ежедневную    газету    «Свободный  Туркестан»,  органа    независимой  социалистической  мысли.  В  сотрудники   В.Вольпин       привлек   своего друга.  16  января  1918  г.  в  первом  номере    газеты   А.Ширяевец   напечатал    статью    «Три  витязя  (О  поэтах  из  народа)».   
Краткие  характеристики  поэтов    из  народа  А.Ширяевец  связывал    с    революционными    событиями,  которые    оценивал    со  своих    крестьянских  мировоззренческих  позиций. 
В  статье  отсутствуют    биографические    сведения    о  поэтах.    Н.Клюев,  С.Есенин,  С.Клычков,   причисленные  автором   к  сказочным  витязям.  Как поэты были     представлены    читателям    подборкой  их    поэтических    произведений    с  небольшими     краткими    комментариями. 
Первым  «витязем»  был  назван поэт     Н.Клюев:
«Раскрываем  сборники  Клюева:  «Сосен  перезвон»,  «Братские  песни»,  «Лесные  были»  и  «Мирские  думы»,  раскрываем  и  не  можем  оторваться  от  этих  страниц,  ярких,  певучих,  мы  начинаем    слышать  воистину  «Сосен  перезвон»  и  верим  этим  колдующим  «Лесным  былям». 
Можно  ли  не  верить  такому  народу,  о  котором  написаны  такие  простые,  такие  мастерские  строки: 
Наша  радость,  счастье  наше
Не  крикливы,  не  шумны,
Но  блаженнее  и  краше
Чем  младенческие  сны!»   
Текст стихотворения  Н.Клюева    Пахарь    сопровождался    восторженным  призывом:  «Прочитайте  и  выпейте  из  чистого,  подлинно  народного  источника  живой,  чудотворной  воды». 
Поэзию  С.Есенина    А.Ширяевец    знал    меньше,    но  это  нисколько  не  приуменьшало его  пафоса  при  характеристике:
«Также  весь  русский,  молодец  молодцом,  звонкоголосый  Есенин.  Он  еще  юноша,  выступавший  только  в  этом  году  со  своей  «Радуницей»,  но  какой  крепкий  голос  у  него,  какая  певучесть  в  его  чеканных  строчках.  Вот  его  незабываемые  стихи  о  Христе: 
Не  с  бурным  ветром  тучи  тают
На  легкокрылых  облаках.
Идет  возлюбленная  Мати
С  Пречистым  Сыном  на  руках.
Она  несет  для  мира  снова
Распять  воскресшего  Христа.
-Ходи,  мой  сын,  живи  без  крова,
Зорюй    и  полднюй  у  куста…
Любимой  невесте  России  подарены  следующие  строки  одного  из  есенинских  стихотворений,  проникнутого  почти  юношеским  восторгом  преклонения  перед  чудодейкой  родиной:
Если  крикнет  рать  святая:
-  Кинь  ты  Русь,  живи  в  раю!
Я  скажу:    не  надо  рая,
Дайте  родину  мою.
Сергей  Есенин  свеж  и  юн.
Он,  как  это  принято  говорить,  «весь  в  будущем».    Радуясь  за  кудрявого  песенника,  мы  невольно  вспоминаем  некрасовское:
Не  бездарна  ты  природа,
Не  погиб  еще  тот  край,
Что  выводит  из  народа
Столько  славных    -    то  и  знай…».
Завершается   статья     обзором  произведений  С.Клычкова:    «Третий  певец  русской  народной  «Тройки»    -    Клычков.    Творчество  его  стихийно  и  самобытно.  Сюжет    -    былинная  удаль.  Долго  не  забыть  его  сказочного    «Садко»  из  «потаенного  сада»,  мы  не  можем  отказать  себе  в  удовольствии  привести  это  изумительное  стихотворение  полностью: 
Ходит  море    перед  горами,
Перед  борами  да  ярами!..
Ходят,  ходят  волны  по  морю,
Стелят  пеною  пол  берегу!..  (…).
Прочел  и  не  веришь.
-  Ведь  это  настоящий,  живой  новгородец    Садко!  Какая  красочность!  Какое  совершенство  формы»
Восторженные    отзывы    о  творчестве    Н.Клюева,  С.Есенина,  С.Клычкова позволили А.Ширяевцу  сделать неожиданный вывод, что  истинно  народная  поэзия  становится    недоступной    городским  жителям.  «Горожанин,  -  писал  он,  -    задавленный  каменными  громадами  улиц,  захлестнутый  чадным  фабричным  дымом,  прочтя  хрустальные    клычковские  строки  о  «Мельнице  в  лесу»,  вероятно,  вздохнет  полной  грудью: 
Льется  речка    - 
Быстротечка:   
Берега  ее  убраны
В  янтари  и  жемчуга…
Льется  речка  лугом,  лесом,
А  в  лесу  волшебный  плес
Словно  чаша  под  навесом
Чистых  елей  и  берез.    (…). 
Большинство  песен  Клычкова    -    в  честь  Лады,  забытой  горожанами,  но  не  забытой  сыном  полей  и  лесов,  с  диковинными  речками  и  мельницами.  И  сколько  таких  самоцветов    у  трех  песенников  народных!   
Не  вдаваясь  в  подробную  оценку  стихов  Клюева,  Есенина  и  Клычкова,  мы  отсылаем  читателей  для  подробного  ознакомления  к  указанным  здесь  сборникам,  ибо  каждый  из  них    -    это  событие,  а  может  быть,  и  эпоха  в  русском  искусстве». 
Статья  заканчивается    обобщающими    замечаниями    о    необходимости  обращения    внимания    на    народ  и  его  самобытное  творчество,  так  как  «большие  силы  таятся  в  деревне,  много,  слишком  много  забыто  кладов  в  русском  черноземе  и  надо  только  суметь  разыскать  их.  Надо  пойти  в  деревню,  надо  уметь  подойти  к  ней,  и  тогда  не  вилами  встретит  она  нас.  (…)  О  многом  забыла  наша  интеллигенция,  слишком  долго  смотрела  она  через  монокль  на  сермяжных  жителей  деревни  и  не  досмотрела  самого  главного.    Быть  может  «Пугачевщина»  прошлая  и  нынешняя  и  разлилась-то  от  этого  «недосмотра».    А  многому  бы,  весьма  многому,  следовало  бы  поучиться  «царящим  властительно»  городам  у  немудрых  деревенек!
Происходят  и  будут  происходить  великие  потрясения,  неизбежные  во  времена  революции,  когда  добывается  лучшая  доля.  Но  что  бы  там  ни  было,  мы  спокойны  за  народ  наш,  пока  он  шлет  нам  таких  песенников. 
-  Силам  черноземным  привет!    Александр  Ширяевец».
И.И.Шпак  вспоминал:  «Снова  разлука  и  встреча  в  1918  году.  Незнакомый  с  учением  социал-экономистов,  в  том  числе  с  Марксом,  а  также  с  коммунистической  программой,  он  на  первых  порах    растерялся  и  был  простым  зрителем  великих  событий.  Когда  А.Блок  пропел  свои  «Двенадцать»,  Ширяевец  глубоко  задумался,  написал  ему  очень  большое  письмо,  но  ответа  не  получил.».
Оценка    революционных  преобразований    в  Туркестане    после  Октября    просматривается    в   опубликованном   рассказе    Скрипка. 
«Это  случилось  в  наши  сумбурные  дни,  -  так  начинает     рассказ А.Ширяевец.  –  В  день  восстания  рабочих  и  солдат  скрипач  Синицын  был  на  именинах  у  старого  приятеля  своего,  Турасова.  Было  довольно  весело.  Синицын  играл  любимые  свои  вещи,  играл  без  конца,  артистично,  вдохновенно…  И  вдруг  неожиданные  выстрелы…
-Заварилась  каша!    -  бросил  один  из  гостей.
Прибежала  кухарка: 
-  Рабочих-то,  солдат-то,  счету  нет!  Так  и  прут,  так  и  прут!    Тыща!    И  все  с  винтовками!»
И  далее  повествуется  о  том,  как    Синицын  с  другом  по  пути  домой  с  вечеринки    были  остановлены  солдатским  патрулем  и  на  ночь  доставлены  в  проверочный  пункт,  где  уже  находилось  несколько    лиц.    Утром  всех  задержанных    хотели  без  суда  и  следствия    расстрелять  как  классовых  врагов,  но  спас  один  из  руководителей  восставших  солдат  и  рабочих,  который  потребовал    всех  отвести  в  штаб    для  судебного  революционного    разбирательства.    По  пути    задержанных  окружает    толпа  народа,    возбужденная  сообщениями  об  убитых  и  раненных  рабочих  и  солдат  во  время  ночного  сражения  с  частями,  поддерживавших  Временное  правительство.  Стали  раздаваться    из    возбужденной    толпы   крики   о  расстреле  всех    задержанных.    Конвоиры  выполнили    их  требование.    Случайно  остались  в  живых  скрипач  Синицын  и  мальчик  кадет.    Скрипач    попросил  сыграть  перед  смертью  еще  раз  на  скрипке.  Его  виртуозная  игра    так    сильно  подействовала  на    участников  стихийной    расправы,  что  его    и  мальчика  отпустили.
Это      беззаконие    в  рассказе    объясняется     как    пробуждение  в  человеке  звериного  начала.  Синицын,  а  его  устами  и  сам  Ширяевец,  рассуждал:  «Сколько  было  великих  Учителей,  пророков,  сколько  настроено  храмов,  расписанных  величайшими  художниками,  а  люди  все  те  же…  Кто  же  должен  прийти,  чтобы  вытравить  навсегда  в  человеке  звериное?    Будда,  Христос,  Магомед    бессильны,  да,  бессильны,  как  это  ни  грустно.  Где  вы  новые  учителя,  новые    Франциски  Ассизские  и  Николаи  Угодники?».
Автор рассказа     не  считал,  что  в  народе  высокие  духовные    и  нравственные   качества     погибли.    Ведь  смог  же  скрипач  Синицын    великолепным  исполнением  музыка  Шопена  и  Гуно  утихомирить  возбужденную  расстрелом    толпу  и  заставить  ее  осознать  бесчеловечность  содеянного.  По убеждению скрипача  доверчивым  сознанием  народа    ловко  управляют    нечистые  на  руку  люди,  отстаивая  свои  корыстные  интересы    Синицын  «взглянул    еще  раз  на  толпу  и  понял,  что  эти  суровые,  безбородые  и  бородатые  люди  с  винтовками    -    дети,  слабые,  беспомощные  дети,  ловко  обманутые  кем-то  хитрым  и  безжалостным…  И  сделалось  жаль  их…».   
В   «Свободном   Туркестане»  были напечатаны  поэтическая сказка    Пир    Зимы,    стихотворения    Аленушка,    Песня  (фабричная),     рассказ  Свадьба  (Сельская  быль)    с  посвящением    «Сергею  Есенину». Газета     просуществовала  четыре  месяца,  а  затем    была  закрыта  из-за  отсутствия    финансовой  поддержки.
Пришлось  снова  обращаться  за  помощью  к  столичным    друзьям.    А.Ширяевец    писал  С.Есенину:    «  Сережа!    За  два  дня  до  получения  твоего  письма,  прочитав  в  газете,  что  в  Питере    вышла  новая  газета  «Знамя  труда»,  в  которой  участвуют  Ремизов  и  Николай  (Клюев),  я  послал  туда  все  песни  о  «Стеньке  Разине».  Если  ты  не  хочешь,  чтобы  они  там  появились,  если  не  трудно,  зайди  и  возьми  для  передачи  Разумнику.  Сошлись  на  это  письмо».
Обращение  было  услышано,  в    «Знамени  труда»  А.Ширяевец    был  объявлен  в  числе  постоянных  сотрудников  газеты,    как  и    А.Ганин,  С.Есенин,  Н.Клюев,  П.Орешин,  Р.В.Иванов-Разумник  и  др.    В  первой  половине  1918  г.  в  газете  печатались  ширяевецкие   стихи     Клич,  .  «Не  пришлось  чудесной  птицы…»,    «За  бухарским  пологом  пьяный  Стенька  спит…»,  «Не  сдержали  станичники  атаманов  зарок…». 
Внимательно следит за книжными новинками. 3 января 1918 г. отправил в Суздаль  Владимирской губернии  заказ на книги:
«Товарищи! Будьте добры выслать мне налож(енным)  платежом следующие книги:  1. Альманах «Преображение» (1-й, 2-й, 3-й вып.).  2. Назаров. Жизнь и пес